Рассылка обновлений по Email

воскресенье, 29 мая 2011 г.

02 НА ЗЕМЛЕ МЫ ТОЛЬКО УЧИМСЯ ЖИТЬ . Протоиерей Валентин БИРЮКОВ..Непридуманные рассказы.



29

ДОКУМЕНТЫ ВЕРЫ

УРОКИ ОТЦА ПИМЕНА

Незабываемой стала встреча с иеромонахом Пименом, который служил в г. Алейске Алтайского края после долгих лет ссылки на Колыму.
Услышал я о нем в декабре 1965 года от женщины, которую встретил в Барнауле, в доме у Клавдии Устюжани-ной, к которой я приезжал узнать о случившемся с ней чуде исцеления. Женщина та была знакомой Клавдии, запросто пришла к ней и, перекрестившись, сразу поделилась радостью:
— Клавочка! У какого батюшки я побывала! Он мне два таких греха облегчил...
Спросил я у нее адрес этого священника, да прямо и поехал к о. Пимену в Алейск. Я сам тогда еще не был священником — пел в церковном хоре в селе Тогур.
На станции в справочной еще спросил, когда пойдет поезд на Барнаул. Оказалось, через три часа. Ну, думаю, слава Богу, времени хватит. Пришел к нему на квартиру. Выходит келейница батюшки, Мария Яковлевна, старушка-монашка.
— Батюшка, гость к нам приехал...
— Знаю, матушка, знаю, — отвечает он.
Смотрю — идет худенький священник, лет пятидесяти, бородка наполовину седая. Подходит ко мне, снимает пальто, берет меня под локоток:
— Пойдем. Будем водосвятный молебен служить. Сейчас мать приедет, у нее сын Анатолий как пришел из армии, так два месяца в больнице пролежал. Но не помогла ему больница ничем. Святой водички ему надо.

30
А сам готовит все для молебна: ставит на стол водо-святную чашу, кладет требник, кропило, свечи, надевает епитрахиль и крест — стоит, ждет. Ну, я думал — они уже договоренные с той женщиной, которую мы ждали. Наконец, она приходит.
— Батюшка! Можно вас попросить...
— Ну, давай, давай, мать, раздевайся, бидон давай сюда...
Вода уже налита, все приготовлено.
— Благословен Бог наш...— начал батюшка. Я помогал ему петь.
Сотворили водосвятный молебен. Отец Пимен сам попил святой водички, мне дал, пришедшей к нему женщине в бидон вылил воду.
— Батюшка! Когда еще приходить?
— Никогда! Сын твой духовно больной, но сейчас ему уже получше. Пусть по ложечке или по пол стаканчика святой водички пьет натощак, молитвы читает — вот и поправится. Будет работать, хорошая работа у него будет, он у тебя молодец.
- Да, он хороший сынок... Батюшка, спаси Господи! -кланяется ему женщина...
Пошел отец Пимен в свою комнатку требник класть. Маленькая такая комнатка — спальная, он в ней и молился по ночам. Как келейка она у него была.
Я же — за той женщиной. Спрашиваю:
— Вы уже были сегодня у батюшки?
- Нет. Никогда прежде не была! В первый раз пришла.
Я сразу понял: правду говорили мне, что он прозорливец, иеромонах Пимен. Только скорей, скорей отхожу от той женщины. Думаю: сейчас батюшка меня увидит, неудобно будет, что такой я любопытный. Тут батюшка идет, сразу ко мне:
— Ну вот, теперь будешь знать...
Я покраснел до пяток. Как он узнал, что я полюбопытствовал у этой женщины?..

31
— Ну, ничего, пойдем...
В горницу зашли, где совершали молебен.
— Батюшка, обед готов, — говорит матушка Мария Яковлевна.
— Приглашайте гостя!
Помолились мы, сели за стол. Я хоть и не хотел есть (не так давно обедал), хлебнул супа — и так он мне понравился. Вкусный-превкусный! Начал есть быстро, по-солдатски, а сам думаю: «Какой вкусный суп!»
А батюшка мне и говорит на ухо:
— Да вот потому и вкусный, что матушка Мария Яковлевна готовит. Она — монашка, все монашеские правила вычитывает. И все с молитвою делает — зажигает огонек лампадки, от лампадки печку зажигает, печка-то своя, дровами топят. Вот она чистит картошечку — «Господи, благослови!» Все крестит. Крупы сыплет ли, капусту ли кладет, морковочку, свеклу, водичку льет, — все крестит, все с молитвочкой. Она без молитвы не живет. Вот поэтому и вкусный суп.
Я только на него посмотрел и думаю: «Как он жил, что мои мысли знает ?» Он мне сразу отвечает:
— А вот сейчас покушаем — я и расскажу, как я жил. Ох ты, Господи! Опять я попался! Я тогда понял, что он
вправду прозорливый. Видит меня насквозь. Мысли знает. Это какую духовную силу надо! Я тогда прошу мысленно: «Господи! Дай мне хорошие мысли» — а сам ложкой работаю. Он мне прямо тут же и говорит:
- Вот-вот! Проси Господа, чтобы Он даровал тебе хорошие мысли.
Боже мой! Я испугался. Мне неудобно уже смотреть на батюшку. Пододвигаю второе — гречневая каша была — уписываю кашу, и уже не смотрю, а только думаю: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!» И слышу над ухом:
— Вот-вот, всегда Иисусову молитву читай. Монахи не разговаривают ни о чем — только Иисусову молитву читают.

32
Так и ты. И враг уже не влезет в душу, потому что там Бог работает Духом Своим.
Боже мой! Я уже не могу. Чувствую - так покраснел, что даже нос у меня красный. Только торопливо читаю Иисусову молитву: «Господи, Иисусе Христе...» А каша — я не знаю, как она у меня пролетела. И чай тоже. Все скушал. А батюшка еще кушает. Я по-солдатски, а он по-граждански... Сижу, боюсь шелохнуться. Наконец, закончили трапезу, поблагодарили Господа. Я иконам поклонился, хозяевам:
— Спаси Господи, дай Бог здоровья!
- Ну, пойдем в горницу, - говорит мне батюшка, - будем беседовать.
И пошел впереди меня, а я за ним. Когда зашли, увидел я у него на стене часы. Только глянул на них и подумал: «Сколько времени у меня осталось до отхода поезда?» — как отец Пимен, не оглядываясь, говорит мне:
- Два часа до отхода. Мы успеем. Нам хватит времени поговорить.
Я остолбенел. Не могу двинуться с места. То хоть рядом сидел, а то затылком ко мне - и мысли мои узнал!
— Что ты не садишься? Садись!
А я не могу садиться. Мне стыдно - вот истинно говорю. Думаю: «Что я буду сидеть? Я такой грешник». А он:
- Ну, что ты испугался-то? Кого ты испугался? Я же тебе не враг. А что испугался - так это тебе полезно. Будешь чтить Бога.
Я сажусь и боюсь: вдруг мысли какие нехорошие могут быть, непрошено.
- Садись, ничего... Не бойся. Искушений не будет со мной.
И начал он рассказывать, как прожил свою жизнь.

33

РАССКАЗ ОТЦА ПИМЕНА

«Ну, слушай. В миру звали меня Мишей. Б детстве служил пономарем, службу отлично знал — читал, пел. Шло время. Я подрос, уже парнем стал. В армию меня не брали, потому что я слабый, комиссию не прошел. Мои друзья все поженились, у них уже дети, да по двое. А я еще один. У меня подруги не было. Мне и говорят:
— Миш, ну что ж ты? Вон, Мария-то Панова — смотри, девица какая! Женись, хорошая у вас семья будет. Детки хорошие будут.
Я знал Марию прекрасно. Хорошая девушка. Проводил ее раз до дома, потом другой раз — только как друга проводил, не коснулся далее ее никак...
А потом вернулся в храм, зашел в алтарь — сто поклонов земных сделал, так что даже рубашка взмокла... Пришел домой, со скотиной убрался, поужинал и лег спать. Утром встаю — слабость какую-то ощущаю. День, неделя — не могу кушать, аппетит потерялся. Две недели, три недели проходит — ничего не могу есть. Водички попью — и все. А ничего не болит. Усталость какая-то — и все. Мама переживает: что с сыном?.. Пока еще крепость была, ходил, управлялся с делами. А потом уже и ходить не могу. Тогда мамка пригласила священника — поисповедовал он меня, причастил, месяц спустя пришел еще раз — пособоровал. На прощание батюшка сказал мамочке:
— На все Божья воля.
Э-э-э... Тогда мама поняла. Уж раз батюшка так сказал: на все Божья воля — значит, дело худо. Мать вернулась — бух на колени. Поклоны, слезы. Папка пришел, рядом встал и плачет:
— Господи, один сынок — Миша, да такой милый, да такой хороший.
Не может слез сдержать. Давай с матерью вместе молиться. А я лежу в лёжку. До того истощал, что понял — мне уже не жениться. Какой я жених — сам себя не таскаю. И понял я, что нет мне благословения на женитьбу.

34
— Господи, оставь меня живым, — прошу, — маму жалко, как она плачет... Если я умру — не знаю, останется ли мамочка в живых.
Папочка с мамочкой поплакали, а все-таки надо и со скотиной управляться... Вернулись, покушали, помолились, спать легли. Тут я мамочке говорю:
— Мам, дай пить.
Ох, как она обрадовалась, что Миша попросил хоть попить. Поняла, что аппетит возвращается. А то ведь и пить не просил — насильно приходилось поить.
После этого я помаленьку стал кушать и поправляться. Потом папе и говорю:
— Пап, запрягай лошадку, вези меня в церковь.
Папа меня под руку, мать под вторую — из саней вытаскивают, в церковь ведут. А люди смотрят, шепчутся:
— Миша приехал... Миша приехал! Слава Богу!
Рады люди. А Мария стоит, нос повесила — не знает, куда определить себя. И Мария осталась одна, и я один. Вот так. Вот такая судьба...
Потом, когда уже стал я снова служить, батюшка спросил меня:
— Ну что, Миша, жениться будешь или как?
— Нет, какое там! Какой я жених...
Стал пономарем в Алейске. А потом рукоположили в дьякона, через два месяца — в священника. Стал иеромонахом Пименом. Два года прослужил — увидел во сне: нашу церковь ломать будут. И показано было, кто именно из нашего села будет храм ломать. И через два года пришло это время. Те самые люди, которых я во сне видел, которых хорошо знал, церковь — на замок, меня — за бороду (а борода-то еще была — три волосинки), в вагон — и на Колыму. Ну, как везли — известно. В телячьих вагонах. В чем захватили, в том и поехали. Ни подушечки, ни ложечки, ни хлебушка. Хлебушка не дали с собой даже!
Привезли нас на Колыму — а там уже тысячи людей работают. Много накопилось "врагов советской власти".

35
Мы — пополнение "врагам". Заставили меня рыбу чистить. Там одни добывают рыбу, другие чистят, иные пилят лес, а эти бочки делают. Разговаривать запрещено было — как на работе, так и за столом. И часовой стоит ночью — чтобы не было никакого разговора. Заговорил — бунтовщик.
Кормили нас одними вареными рыбьими головками. Полный таз этих головок принесут, кружка или две кипятка, без заварки, без сахара (сахар и не спрашивай!) — вот и все пропитание. Все обовшивели, грязные-прегрязные, уставшие-преуставшие. Жили в казармах. На нары из бревен веток накидают — вот и постель. Одежды никакой не давали. В чем приехали — в том и работали, одежда наша — и постель нам, и подушка. Мыла когда дадут по кусочку, когда не дадут. Зато кипятка сколько хочешь. Ну, ладно, мы хоть этими головками наедались. Рыбу же — солили и в бочках катили на пароход. Работали только заключенные, а конвоиры были гражданские. Вооруженные. И плетки у них были. Работали мы буквально до смерти. Кто не может — расстреливали и закапывали, как собак... И вот я насмелился — сказал как-то вслух:
— Вот, нас пасут, как скотинушку, и кормят, как скотинушку.
А часовой хоть и у двери стоял (а я шестой был от края), увидел и услышал.
— Кто это говорит ?!
Подошел. За руку меня поймал, руки — как клещи:
— А ну-ка, бунтовщик! Выходи!
Вытащил меня из-за скамейки. Вывел на улицу, шапку снял с меня. С крыши капель — снег и дождь. Поставил под капель. Каплет мне прямо в темечко. Я стою. Чувствую — голова совсем замерзает. А часовой мне кричит:
— Стой!
И еще раз — со злобой: - Стой!!!
Хотел прикладом меня ударить — размахнулся. Думаю: то ли сейчас зубы вылетят, то ли глаза, то ли нос перебьет.

36
Но не ударил, так как я стою смирно. Думаю: что будет — то и будь... Потом голова закружилась, закачался я, упал — не помню как.
Когда очнулся — уже лежал на кровати в больнице. Голова — как будто в огне горит, и кажется огромной, как бочка. Температура страшная. Аппетит исчез. Долгое время даже слова сказать не мог — такая адская боль была. И не знал, что со мной. Потом узнал, что у меня менингит — страшная болезнь. Ко мне подходили, спрашивали:
— Ты зачем сюда приехал ?
— Не знаю...
— Откуда ? А я только:
— Мама, мама! Папа, папа! Возьмите меня!
В это время на Колыму привезли пополнение, и конвоирам, когда они направлялись обратно, велели:
— Возьмите вон того мальчика, который все кричит: "мама, мама!". Увезите его, он еще молодой...
Короче, списали меня как совсем негодного к работе, как не жильца на этом свете. Отдали документы. Конвоиры доставили меня домой, в Алейск, в отцовский дом, — прямо по адресу. Перешагнули через порог — папочка дома был, мамочки не было. Как папочка увидал меня — так и упал на колени:
— Ой!!! Миша приехал!
Мамка пришла вскоре. Наплакались. А потом покормили, чем было, милиционеров. Они уехали. Оказались — добрые люди, эти милиционеры. Хорошо, говорят, что меня привезли. А я упал — не знаю, сколько и спал. А проснулся — голова болит, и болит, и болит. Стану молиться — мне легче. Сяду молиться — мне легче. Взялся читать Псалтирь. Читал, читал — и упал, не знаю, сколько я спал. Когда упал — меня не стали трогать. Так и стал читать до тех пор, пока не упаду и не засну. Очнусь — начинаю снова. Только молитва мне и помогала.
А потом соседка приносит газету:
— Батюшка, смотри-ка, приказ Сталина — надеть погоны, открыть церкви...

37
Это был 1943 год. Что-то изменилось в стране, если случилось такое. Прочитали, поплакали, порадовались, сели — чайку попили, молча посидели. Потом ушла соседка. Через 2 часа приезжает председатель Алейского исполкома, а с ним два дедули.
— Здравствуйте, батюшка. Вот газета вышла. Приказ Сталина — открыть церкви! Мы церковь уже освободили, зерно убрали, почистили, помыли все. Люди стоят — ждут. Приехали за вами. Как ваше здоровье? Вы сможете служить ?
А я на них смотрю, молчу — не знаю, как отвечать. Какое мое здоровье? Только что сижу, только что едва хожу. Про здоровье говорить нечего. Сильно голова болит, менингит — это ужасная болезнь. Они меня второй, третий раз спрашивают:
— Батюшка, ну что вы не отвечаете? Сможете служить? Поедемте!
А я молчу — не знаю, как отвечать.
— Батюшка, вот смотрите, — снова начали они, — церкви открыли — а ведь ни одного священника нет, всех порасстреляли, только вы один остались.
Я подумал-подумал, поднимаю палец, на восток показываю и говорю:
— А туда, обратно, не увезете меня ?
— Нет-нет, — говорят, — это уже все прошло! Сейчас приказ Сталина вышел.
— Ладно, давайте одежду! — сказал, наконец.
Одели меня, посадили на телегу, привезли к той самой церкви, из которой брали. Как я глянул — упал на колени, слезы потекли ручьем. Не мог своими ногами идти. Страшно вспоминать даже... На коленях полз я до алтаря, и все плакал. Люди встали на колени — и тоже плакали...
У меня дома был подрясник, крест — надел все. Заполз кое-как в алтарь, старички со мною зашли. Престол был закрыт клеенками, простынями. Раскрыли — на престоле крестик маленький лежит и Евангелие. Слава Богу — хоть

38
Евангелие сохранилось! Принесли свечи — зажгли. Пришел псаломщик.
— Давай, батюшка, возглас!
Поставили меня на ноги. А я не могу стоять — плачу. Слезы сдавили горло. Два старичка меня подняли — один справа, другой слева, держат под руки, помогли поднять руки. Я только сказал:
— Благословен Бог!.. — и упал. Не мог стоять на ногах. Залился слезами. Люди снова заплакали. Снова подняли меня.
— Батюшка, давай возглас!
Я тогда набрался силы, только сказал:
— Благословен Бог наш и ныне и присно и во веки веков!.. — и упал опять. Они тогда сами сказали:
— Аминь! — и пошла служба.
Просфоры постряпали — принесли, чашу принесли, кагор — все у людей нашлось. Трое суток я не выходил из церкви — трое суток молился. Не кушал, не пил, даже на улочку не ходил по естеству. Голова упадет — задремлю ненадолго, проснусь — и опять служба. Ночью и днем. Люди не хотели уходить из церкви — так наскучались по службе. Настолько были рады, настолько хотели молиться!.. Одни уходят — другие приходят:
— Батюшка, нам бы покреститься, исповедаться...
На четвертые сутки совсем без сил я вышел в церковный двор. Мне говорят:
— Батюшка, вам сторожку истопили, вычистили, вымыли. Пойдем туда!
Я упал и спал — не знаю сколько... Две недели прошло, я думаю: "Надо бы домой за бельем съездить". Двое прихожан взялись проводить меня. Лошадку привели. Я только за ворота вышел, только перекрестился — у меня голова закружилась. Упал я — и не помню, как упал. И слышу, как в душе у меня слова звучат: "Молись! Пошли человека — белье принесут. Молись!"
И я очнулся. Боже! Бог повелевает молиться! Даже упал — и то молись. Вернули меня в сторожку. Потом белье

39
принесли, вымылся я горячей водичкой. И — слава Богу! И стал молиться.
Вот с этого момента Господь даровал мне прозорливость. Вижу каждого человека — каков он. Мысли вижу людей. Будущее знаю каждого человека. Страшно говорить даже об этом. Никому до того не рассказывал. Тебе же, Валентин, говорю, как сыну: это не мое, это Господь даровал такую крепость силы...
Заранее открыто было мне, что Никита Сергеевич Хрущев закроет нашу церковь. Я сказал тем самым двум старичкам, которые привели меня в церковь в 1943 году :
— Завтра мы служим последнюю службу. После службы к нам придут церковь закрывать по приказу Хрущева.
Так все и случилось. Убрали мы все святыни, книги. Выходим из алтаря. Смотрим — стоят четыре человека. Два милиционера и двое из исполкома. У них уже замки свои, пломбы свои.
Я говорю моим старичкам:
— Идите со мной рядом. Сейчас к нам подойдут и назовут меня по имени-отчеству.
Двинулись эти люди к нам навстречу.
— Вот, Михаил... — называют меня по имени-отчеству, — по приказу Хрущева ваша церковь закрывается.
Я только сказал им:
— Не наша воля, а ваша воля. Пока...
Они свои два замка повесили — на обе двери, а также две пломбы.
Был у меня антиминс, и стал я совершать службу дома, по ночам, в спаленке, где помещалось человек пять. Стали помогать мне монахиня, матушка Мария Яковлевна, и несколько старушек. Все делалось втайне, на службу приходили только доверенные люди. Ну и у кого какая нужда — требы тоже исполнял помаленьку...
Приближалась Пасха, готовились совершать ночную службу. По языки довели — милиция об этом узнала. Ну, и я, по милости Божией, знал, что в эту Пасху, в 5 часов утра, придут пять милиционеров, чтобы захватить нас — за то,

40
что мы совершаем службу. Служили мы, завешивая окна одеялами, чтобы свет не просвечивался, — и на улице, и у соседей, и возле дома много глаз. Службу закончили пораньше: уже в 3 часа ночи все ушли. Открыли двери, освежили комнату, чтоб в воздухе не чувствовался запах ладана. Все прибрали — чтобы признака не было, что здесь проходила служба. Я стою, молюсь, канон читаю Пасхальный. В епитрахили, с крестом. Свечи горят, сени открыты, двери открыты, калитка открыта. В пятом часу в дверь стучатся. Матушка Мария Яковлевна приглашает:
— Заходите!
Заходят пятеро милиционеров. А я приготовил в прихожей 6 стульев: 5 в ряд и один напротив. Они входят, как в фуражках пришли, так и стоят. Я знаю, что они благословения брать не будут. Подхожу — каждому ручку подаю:
— Ну, здравствуй, Иван Петрович, здравствуй, Григорий Васильевич!
Каждого называю по имени-отчеству. Один милиционер снимает фуражку и говорит:
— Я таких людей еще не видел. Не знает нас, а по имени-отчеству назвал...
А я им отвечаю:
— Садитесь, милые сынки, вы пришли меня поймать, да сами попались!
Они думают: как попались? Что это, засада какая-то? Оглядываются кругом — нет, никого нет, никакой помехи. Тогда я и говорю им:
— Мы живем в мире, где царствует грех. А грехи такие бывают...
И начал. Рассказал одному все его грехи — "от" и "до". Другому и третьему. Они:
— Батюшка! Так это вы про меня говорите!
И другой. И третий так же. А я то же — и четвертому, и пятому. Тогда они обомлели.
— Батюшка! Учи нас! Мы ничего не понимаем. Только не говори никому про это!

41
— Вы сами не скажите, — отвечаю. — Я-то не скажу. А то вы придете домой — своим супругам: то-то-то.
— Нет, нет! Не скажем никому.
— А у тебя вот супруга некрещеная, — говорю, — у тебя мать некрещеная... А ты сам некрещеный...
А они опять просят:
— Батюшка, учи нас! Покрести нас. Прощаясь, сказали:
— Батюшка, что надо — говори! Во всем поможем.
Итак они стали помогать — с большой любовью помогали. В ночное время огород копали. Посадили ночью, чтобы никто не видел, а сами нарядились так, чтобы их не узнали. Дров привезли. Колодец вычистили. Оградку отремонтировали. Картошку окучили и всю выкопали — спаси их Господи. Не давали мне ничего делать:
— Батюшка, учи нас, учи!
Все покрестились. Всех их повенчал тут, в домике. Такие стали друзья с ними!..»
Вот как бывает в жизни. Вот видите, что значит правда Божия. В душу благодать входит, потому что она нужна, потому что она истина, любовь — это не поддельная, не искусственная любовь, а истинная любовь, правда Небесная. Она входит в душу — и человек начинает понимать ее и становится из врага великим другом.
Чтобы понять это, всем нам нужен был такой молитвенник, как отец Пимен. Он ведь девственник был, женского пола ни разу не коснулся. Условия его жизни были только скорбные. Он сам был худеньким, слабеньким, даже больным, а духом — такая сила! Вот и судите — зло или благо болезнь, если телесный недуг помогал держать душу в чистоте...
Через два года после нашей встречи отец Пимен отошел ко Господу. А его уроки до сих пор у меня в памяти. Прощаясь, я поклонился и сказал ему:
— Спасибо вам большое!
А он — грозно так на меня глаза вскинул:

42
— Проси прощения!
— А за что? — удивился я.
— Неправильное ты слово сказал.
— А как надо?
— Спаси Бог! — громко произнес о. Пимен. — Только так. Иначе говорить — это грех. Что такое «спаси»? Это же Сам Спаситель. Кого мы просим о спасении? Бога, а не какое-то «бо». Так и надо говорить: Спаси Бог, Спаси Христос! Спаси Господь! Скажи всем...
И я тоже с тех пор все о том наговариваю. «Спасибо» -это говорить даже стыдно. Ведь Спаситель и Бог пришел всех нас спасти. А мы даже ленимся или не хотим полностью, правильно выговорить слово — Бог. Мы не думаем, какое это повреждение нашей жизни. Подумаешь, мол, буква! А, к слову, скажет преподаватель:
— Ребята, напишите «стол».
Они напишут, а последнюю букву не допишут. Получится не «стол», а — «сто»! Ох! Куда попали. Таких примеров много. Попробуй торговый работник в отчете — одну цифру пропусти. Что будет? О-хо-хо! Сердце заколотится! Давление повысится. А потом ревизия проверит — все товары целы. А что случилось? Да цифру пропустили! Вот как одна цифра действует в жизни. А тут — закон Божий написан. Закон! Божий. А мы его полностью пропускаем И не одну букву, а все буквы. Так куда же мы попадаем?
Попав на тот свет, Клавдия Устюжанина спрашивала:
— Господи, как я буду жить, если мое тело все изрезано? А нам понять надо, что у всех нас душа изрезана! То - тело. А то — душа. Мы все пораженные. Душа у нас у всех больная. Так сделаем ревизию в нашей душе! Видите -сколько недостатков у нас в жизни-то! В семье. В обществе. В Кремле. Если мы в земной школе в тексте требуем даже запятую точно поставить. А тут — школа Небесная. А тут — закон Божий у нас не исполняется. А если бы нас воспитывали жить по закону Божиему, всех, — то у нас бы не было ни крючка, ни замка, ни сторожа, ни тюрьмы, ни убийства, ни воровства, ни насилия, никакого хульного

43
слова. И никакого оружия смертоносного нам не нужно. Смотрите, нам добра сколько делать — не переделать! А мы — не можем добро сделать. Потому что мы калеки — и телесно, и духовно. А поэтому нам надо Господа Бога просить всюду и всегда о вразумлении и о молитве. А чтобы нехорошие мысли не лезли, как говорил отец Пимен, «надо душу свою закрывать духовно Божьим законом. Не болтовней заниматься, а с Богом разговаривать». Благодать Его любить и ценить.

«РУЖЬЕ УМНЕЕ МЕНЯ!..»

Этот случай мне рассказал старичок Георгий, ссыльный — сосед по селу Колпашеву, где я работал после войны...
Случилось это весной 1931 года в Нарымском крае в селе Тогур. Жил здесь ссыльный священник с Украины — отец Димитрий. У него не было ни копеечки, ни крошечки хлебушка. Матушку сослали в Красноярский край, а его самого в Томскую область забрали, в Нарым. Он ходил и подаяние собирал — старенький, обросший батюшка, в пиджачке, без подрясника, в шапочке. Нашелся один человек — пожалел его:
— Дедуль, на вот тебе удочку, на вот тебе червячков, бери лодочку и поезжай на речку, порыбачь маленечко — рыбы здесь полно.
Он в лодку сел, а сам качается — вот-вот упадет. Голодный, истощенный, измученный. Смотрит — кустик недалеко, вниз по течению. Он к нему подъехал, хотел привязать лодочку и начать рыбачить. Смотрит, а там небольшая сеть стоит, а в ней рыбы полно. Веслом приподнял сеть — и чебаков (рыба такая, мелкая) себе на уху набирает в лодку. Трясется от слабости и голода, сам плачет:
— Господи, прости меня, чужую рыбку беру...
А хозяин сети — сторож сельпо — в 9 часов сменился с поста и поехал сеть снимать. Ехал в лодочке с ружьем.

44
Увидел, что какой-то старик из его сетки рыбку вытаскивает — поднял ружье и хотел его убить.
Я удивляюсь, как у людей хватает силы, чтобы убить человека из-за какой-то рыбы! Не вмещается в душу такое понятие... Вскинул сторож ружье, а оно не стреляет. Чак — осечка! Чак - осечка!
Он второй патрон заложил — опять осечка. Он повернул патрон — опять осечка. Что такое? Ружье никогда не осекалось. Новое, двадцатый калибр. Ствол вверх поднял — сразу же выстрелило. Этот дедушка, священник, оглянулся. А хозяин, раз ружье не берет, — давай матерками его: кто ты такой, да что ты делаешь?!
Дедуля говорит:
— Милый, сынок, я ссыльный с Украины, с Почаева. Я у тебя рыбку беру — я ведь голодный.
— Да знаю я, что ссыльный! Что ты за человек, что в тебя ружье не стреляет?
Тот говорит:
— Я был священником, а теперь, видишь, — никто. Сторож тот, Иван, закричал, заплакал:
— Батюшка, прости меня! Я хотел тебя застрелить, а ружье оказалось умнее меня... Не выстрелило в тебя ружье.
Сетку с рыбой снял, привез батюшку домой, накормил.
— Ложись, отдыхай. Два месяца кормил его:
— Кушай-отдыхай. Отдыхай-кушай.
Подкормил его, подкрепил, одел. А потом помог домой вернуться — дал ему денег на дорогу. Кверху по течению вез его на маленькой лодочке, обласок называется. 40 километров они вместе гребли. Посадил на пароход и отправил до Томска, а оттуда — на поезде на Украину.
А потом, уже после войны, батюшка приглашает этого Ивана — приезжай ко мне. Уж стали друзья. Вот чудо какое.
Этот случай в то время был всем известен. Георгий, который возил меня к этому Ивану, говорил:

45
— Сам хозяин, который хотел застрелить батюшку, рассказывает, а слезы у него текут. А как же? Ведь это Господь руководил ружьем.
Вот как Бог удерживает своих верующих людей. Так что будьте верующие. Нам сейчас дается истинная правда — вера.

ТАЙНЫЙ ПОДВИГ МОНАХА ЛЕОНТИЯ

Сколько вокруг нас угодников Божиих, о которых нам неведомо. Один Господь знает, какие молитвенники несут свой невидимый подвиг рядом с нами.
Меня Господь сподобил встретить одного из них — ссыльного монаха Леонтия. Его сослали в 1930 году в Нарымский район из Почаева. Ссыльные в тайге деревушку Татаринское построили, а он еще в 40 километрах от нее сделал себе келейку — избушку 3 на 4 метра, без окон, только с маленькой дверцей, через которую он заползал на коленках, — и молился там, как в скиту. Питался ягодами, грибами, кедровыми орехами, картошку в тайге сажал. Я еще до войны был наслышан о нем как о прозорливце. В войну он усердно молился, чтобы наша армия победила фашистов, чтобы в России наступил мир.
И еще одно тайное дело было у ссыльного монаха. В войну комбайнов не было, мужчин в селе не осталось — все на фронт ушли. И косить, и хлеб жать серпом приходилось женщинам, многодетным, больным. Бригадир распределял, кому какую полоску жать серпом. Так монах Леонтий знал, где полоска многодетной матери: придет ночью, серпом нажнет, колосья кучками сложит — остается только снопы связать. Работница утром приходит на свою полоску — удивляется:
— Это что такое? Вчера затемно я вроде все снопы перетаскала. А кучки откуда взялись? Кто ж это сделал работу за меня?

46
И не знал никто, кто тайком помогает женщинам. Монах Леонтий прятал свои добрые дела, не хвалился, как обычно все хвалятся. Так и работал всю войну. Молился и работал.
А храмы в те годы были закрыты. В восьми километрах от нашего Колпашева в селе Тогур был храм Воскресения Христова, освященный еще святителем Иоанном Тобольским. Когда этот храм занял колхоз, там устроили зерносклад.
В 1946 году, перед тем как храм вернули церкви, произошло удивительное событие. Тогурские жители, проходившие мимо храма, увидели сквозь окна, что в алтаре на подсвечнике горит множество свечей. Ахнули, глазам своим не поверили. Подошли к входной двери — замок. Да и кто ж в зернохранилище будет службу устраивать? Побежали за кладовщиком, который отвечал за зерно, позвали его. Он тоже посмотрел в окно — да, свечи горят. Открыли церковь, зашли внутрь — а там никого. Ни подсвечника, ни свечей. Но только вышли из церкви — опять через стекло видно: в алтаре свечи горят.
Народ со всего села собрался, все видят с улицы явное чудо, а в церкви — никого. И поняли все: не случайно это видение было - надо открывать храм. Пригласили председателя исполкома, он приходил, сам во всем убедился. Ему уже некуда было деваться: все село, как один человек, приступили к нему: открыть храм! Тогда убрали из помещения зерно, все вымыли, вычистили. Священника, правда, долго не было. Но люди приходили в храм и сами молились.
Постоянно приходил в церковь и монах Леонтий — раньше всех, хотя ему из его кельи под Татаринским надо было 50 километров идти пешком до храма. Он был уже старенький, сухой-пресухой, но Господь давал ему силы на такие подвиги. Придет в церковь первым, в уголок встанет — и молится. И про всех, кто приходит, все знает — ему Господь открывал их мысли. Я слышал рассказ об одном из таких случаев.

47
Одна женщина пришла в храм, перекрестилась, три поклона сделала. Стоит и думает: «Господи, вот я пришла помолиться в церковь, а кто же поросеночка накормит, кто же курочкам даст ?» А прозорливец Леонтий знал мысли людей. Открыто ему было Господом, что эта женщина так думает. Он вдалеке от нее стоял - в уголке храма. Подошел, встал рядом, перекрестился, поклонился и говорит так, чтобы та женщина услышала:
- Господи, я вот пришел в церковь, а кто же поросеночка накормит, кто же курочкам даст?
Женщина, потрясенная, упала ему в ноги:
— Дедушка, так ты мои мысли говоришь! Это же я так подумала!
— Ты же пришла Богу молиться, — отвечает он ей, — просить прощения за свои грехи, а сама про поросенка думаешь...
Я знал этого прозорливца Леонтия. После войны я был прихожанином того же Воскресенского храма, что и он, на клиросе пел. О каждом человеке Леонтий мог сказать: и обличить его мысли, и у кого какая беда распознать, и будущее предсказать - не каждому отдельно, а рассказать, какая жизнь у нас будет. Многое из того, что я сам от него слышал, сбылось. Великий он был человек. Духом великий. Упокоился он в начале 50-х годов, похоронен в Татаринском. Жизнь его - как горящая свеча, что и в пустом, закрытом храме горела для людей силой молитвы.

КАК ВЕЛИКОМУЧЕНИК ГЕОРГИЙ ХРАМ ОТКРЫЛ

Тяжелыми были для меня первые годы дьяконства и священства. Обострились мои фронтовые болячки: обе раненых ноги разболелись, осколок в пояснице беспокоил, образовалась закупорка вен на ноге — да такая, что операцию надо было делать, большую часть вены удалять.

48
Во время службы я так уставал от боли, что к её концу рубаха становилась мокренькой. Начал проситься, куда бы мне уехать, чтоб хоть немного здоровье поправить. Ну, хирурги и посоветовали мне поехать в Ташкент. А там у меня знакомые были. А уж оттуда в Самарканд направили, я там служил в храме Великомученика Георгия Победоносца.
Познакомился я с Георгием, учителем по профессии, который пел в этом храме на клиросе. Он и рассказал мне поразительную историю, которая случилась в Самарканде в годы хрущевской власти во время служения архимандрита Серафима (Сатурова). Этот священник, родом из Перми, был репрессирован, 10 лет отсидел, много тяжкого повидал в жизни, старенький уже был, весь больной, еле сил хватало ходить. Своей теплотой, вниманием он немало молодых людей привлек в храм. Многие стали креститься.
Ну, кагэбэшники увидели, что молодежь пошла в храм, решили батюшке ножку подставить, найти какой-нибудь повод, чтобы закрыть храм Георгия Победоносца. А что найдешь?.. Но власти так все ловко подделали, что лишили всеми любимого батюшку службы на целых 2 года... Как-то к отцу Серафиму в храм пришли муж и жена и стали его уговаривать:
— Батюшка, окрести нас, только не записывай, что крестил, а то нас с работы уволят!
Да, такое время тогда было: и паспортные данные нужно было записывать — где работаешь, где живешь; и родителей крестных — каждого надо было записывать. А потом все это просматривал уполномоченный... Батюшка был милостивый — согласился окрестить их без записи. А за воротами в это время стояли представители органов — они и встретили этих молодых людей:
— Ну, что, молодые, зачем приходили в церковь, что делали там?
Те поначалу молчали — не хотели отвечать.
— Ну, раз молчат, у священника спросим: почему молчат, откуда они...
— Да я не знаю — откуда, — отвечает отец Серафим.

49
Не хочет своих крестников выдавать — так они упрашивали не записывать их: мол, с работы выгонят и все такое... Но оказалось, что у кагэбэшников с ними специальная договоренность была. Они целую историю из этого «незаконного» крещения раздули.
— Как не знаете?! Они же крестились только что! Вы же записывали, где они работают!
— Нет, я не записывал.
— Ах, вы не записывали?! Почему?
— Да они упросили, чтобы не записывать. Я и пожалел их...
Чиновник достает бумагу, оформляет протокол, что священник окрестил людей, а в журнал не записал — значит, не подчиняется гражданскому закону. И за это ему служить запретили — только за это. Два года службы в храме не было. Так они тайно совершали службу по ночам, собирались по два-три человека — и служили...
Прошло два года, как храм закрыли. Приближался престольный праздник — Георгия Победоносца. Все прихожане сокрушались, что не будет службы в этот день... А власти уже определили: хороший детский садик здесь будет — семь квартир, помещение храма просторное, баня, пекарня, столовая, площадка большая, колодец, два дуба... Всем стало ясно, что храму скоро конец...
Но накануне 6 мая случилось нечто из ряда вон выходящее. При храме вместе с архимандритом Серафимом жили две москвички, его келейницы — монахиня Иулия (она иконы хорошо писала) и послушница Евдокия, как и батюшка, тоже ссыльные. Батюшка в это время у себя в келье к празднику готовился, каноны читал, а матушка Иулия на церковном дворе подметала. Вдруг увидели они: открываются врата церковной ограды, и въезжают двое верховых офицеров в старинных, невиданных одеждах, на белых конях. Один постарше, другой помоложе. Этот первый — такой величественный, красивый, ловкий. Спрыгивает с коня и, обращаясь к монахине по имени, отдает ей повод:

50
— Матушка Иулия, подержи повод лошадки, я пойду к батюшке Серафиму.
Она, вся в трепете, упала на колени:
— Ох, милый, твоя лошадка сильная — я не удержу ее! — и ручки подняла, будто сдается ему.
Тогда офицер отдал повод своему адъютанту и, ничего не спросив, пошел прямо в келью к батюшке Серафиму. Увидел его, стоящего на коленях перед иконами (а он немощный был, старенький, подушки под колени подкладывал), и повелительно говорит ему:
— Отец Серафим, готовьтесь к службе — сегодня храм будет открыт!
Батюшка прямо отпрянул: что за офицер, откуда он появился?! И слова у него такие сильные, богатырские слова. И голос красивый, мощный — чистый баритон, а слово-то — сила, все равно как приказ! И вдруг понял священник, что это был сам великомученик Георгий. В окно глянул — оба всадника ловко взлетели на коней и поехали, только искры из-под копыт! А направились они после отца Серафима прямо в исполком города Самарканда.
Великомученик Георгий оставил своего «адъютанта» у входа с лошадьми, а сам зашел в исполком, минуя милиционеров, — те только встретились с ним глазами, но ни слова ему не сказали, не спросили, к кому и откуда. Георгий Победоносец — прямо на второй этаж, мимо секретаря, которая тоже онемела. Ни у кого ничего не спрашивая, открывает дверь в кабинет председателя исполкома и, называя его по имени, говорит:
— Чтобы сегодня же храм Великомученика Георгия был открыт! Иначе будете наказаны без помилования.
Председатель исполкома был страшно напуган появлением невиданного офицера и его словами: «Иначе будете наказаны без помилования!» А тот поворачивается — и уходит. Хотел председатель задать ему вопрос: «Кто вы, откуда?» — но не смог слова выговорить, не мог в себя прийти от необыкновенный силы приказа, который от-

51
дал незнакомец. Глянул он в окно: а тот уже в седло садится с необыкновенной легкостью — и только искры из-под копыт!..
В страхе берет чиновник телефонную трубку, звонит уполномоченному по делам религии:
— Срочно пошлите нарочного в храм Великомученика Георгия! Чтобы сейчас же открыли храм! А распоряжение напишете после.
Некогда было даже писать — такой страх его взял! Уполномоченный немедленно послал своего помощника. Через 15 минут он был у отца Серафима:
— Открывайте храм, служите свободно!..
На следующий день председатель исполкома приехал на машине к отцу Серафиму:
— Над вами есть какой-то начальник?
— А как же? Есть.
— Можно посмотреть на его фотографию? Батюшка выносит ему фотографию Ташкентского
епископа в клобуке.
— Нет, не тот! А еще выше есть у вас кто-нибудь? У меня вчера ваш начальник был, офицер такой — о-о-о... С такой властью приказал, чтобы срочно храм открывали, иначе, говорит, будете наказаны без помилования! Сразу видно — начальник...
У батюшки слезы потекли, он слова выговорить не смог... Только вынес старую икону великомученика Георгия — верхом на белом коне.
Председатель исполкома как глянул:
- Он!!! У меня вчера ОН был!
И тоже прослезился.
Многие были свидетелями этого удивительного, просто потрясающего события: как Георгий Победоносец храм открыл. И батюшка Серафим, и учитель Георгий, и Монахиня Иулия, и милиционеры, и секретарь-машинистка. Я сам был в горисполкоме и слышал эти рассказы. И

53
прихожанам нашим история эта хорошо была известна. Только вот рассказ самого архимандрита Серафима, увы, услышать не довелось, немного не застал я его в живых: он преставился ко Господу за 20 дней перед тем, как мне приехать в Самарканд. Слава Богу за все!

«ВОТ КАКАЯ РУССКАЯ ВЕРА!..»

Как-то к архимандриту Серафиму пришел узбек, привел пятнадцатилетнего сына, упал в ноги священнику:
— Батюшка русский! Помолись за сына, припадком бьет!
— А ты веришь, что Бог может помочь? — спрашивает отец Серафим.
— Верю! — отвечает отец. — Везде был: у муллы в Ташкенте, у муллы в Бухаре, в Самарканде — всех прошел. Никто не помог. Помоги ты!
— Ну, что ж, давай молиться вместе, — сказал батюшка. Встали они втроем на колени. Прочитал отец Серафим
канон и молитвы о болящем, помазал его елеем — несмотря на то, что он не крещеный, а, по мусульманскому обычаю, обрезанный. И говорит:
— В субботу и в воскресенье у меня времени не будет — народу много на службе. А в понедельник приходи — так же, после обеда.
И когда этот человек с сыном в понедельник появился у ограды храма Георгия Победоносца, то скинул у ворот обувь, встал на колени и так на коленях прополз все 36 метров — расстояние от ворот до домика батюшки Серафима! Вот урок всем нам! Кто из нас, русских, пойдет так на коленях к своему благодетелю? Я не слышал и не видал такого. А узбек от радости через весь церковный двор шел на коленях и плакал. Две технички во все глаза смотрели:
— Да это тот самый узбек, который приводил сына! Что же он так плачет?..
Приполз он к батюшке Серафиму, падает ему в ножки, благодарит и дает тысячу рублей. В шестидесятые годы это были немалые деньги.
— Я монах, — говорит отец Серафим, — мне деньги не нужны! Отнеси в любую мечеть, любому мулле отдай.
— Нет, мулла мне не помог, мечеть не помогла. На, батюшка, тебе! — и положил деньги ему на стол.
Но батюшка все равно не взял награды:
— Не надо мне, я не за деньги молился, а ради Бога — потому что ты просил...
Потом говорит:
— Ну ладно, отнеси к нашему бухгалтеру Татьяне Александровне (она была тоже москвичкой, ссыльной), она возьмет твое пожертвование на храм Георгия Победоносца.
А черный материал на подрясник, 5 метров, отец Серафим взял.
Прощаясь со священником, тот узбек пообещал:
— Пойду всем муллам расскажу — вот какая русская вера!
Чуть позже он пригласил шестерых мулл, приехали они на двух машинах посмотреть на батюшку. Удивлялись. Батюшка был маленький, старенький, сгорбленный — ведь десять лет отсидел за веру...
После этого чудесного исцеления узбеки — отец с сыном — стали в храм ходить и говорить:
— Да, ваша вера — солнце, а наша вера — маленькая луна...

«СИЛА БОЖИЯ В НЕМОЩИ СОВЕРШАЕТСЯ»

Что у людей велико — у Бога бывает ничто. И верно сказано, что сила Божия в немощи совершается.
Жил на моей родине, в селе Колыванское, необычный человек Божий — Миша Дрянев. Он не просто был

54
немощным от рождения — он плотью был так легок, что, казалось, у него совсем нет мышц, только сухие, тоненькие косточки и прозрачная, как целлофан, кожа. Руки и ноги были у него согнутыми от рождения, совсем не выпрямлялись, ладошки сжаты в кулачки. В таком согнутом положении он и прожил всю свою короткую жизнь — 36 лет... Ел он совсем мало — все равно что котеночек: четвертая часть блина да две ложки молока — он и наелся.
Но душа у этого человека была необыкновенная. Не умел он ни читать, ни писать, даже букв не знал, только молитвы, которым его выучила мамочка. И при такой немощи он мысли людей знал, все предсказывал матери — кто, зачем к нему придет. О том, что война будет, тоже наперед знал. Все-все говорил, что у него ни спрашивали, — всю правду людям. И никто на него не обижался, за юродивого Христа ради его почитали. Священного Писания не читал, не умел, а все в нем понимал. Отца, механика, Миша научил, как тележку лучше сделать! Сам неподвижный, сидит — подушки под спиной, не видел ни колеса, ни руля, а отца научил... Страшно становится, когда подумаешь, что Господь может сделать, — невозможное, кажется, для нас.
Я в Колыванское приезжал сразу после войны, повидать родных. И с Мишей два раза встречался. Ощущение такое было, что он меня всего насквозь видит, как рентген. Все, что ты думаешь, говорит тебе и улыбается.
Он рассказывал о себе, что — было дело — ворчал на мамочку с папочкой, зачем, мол, родили его, такого немощного. А Господь ему открыл: именно такой нужен — обличать людей. Помогать людям. Исцелять людей.
В их деревенский дом к нему ходили, как к духовному доктору. Люди приезжали даже из города. Становились на колени, задавали свои вопросы — почему в семье нету мира, отчего у них та или иная скорбь.
А Миша им прямо говорил: крестик не носите, молитв не знаете, не благодарите Бога, в праздники работаете, по-

55
сты не соблюдаете... Ну, и все такое... Потом советует — просто советует, бесхитростно: живите по-христиански, заповеди Божий соблюдайте — и наладится жизнь. Повенчайтесь, молитвы читайте, крестики носите, в храм ходите. Храм, он говорил, это наш духовный корабль.
Ничего особенного Миша не говорил, ничего от себя — только напоминал, что известно из Евангелия, из заповедей Божиих, из учения Церкви. Казалось бы, всё ясно, просто -да многим представлялось, что трудно так просто жить. Метались, чего-то мудреного искали. Но те, кто принял сердцем Мишины советы, — все исцелялись, жизнь у них налаживалась...
Пришли как-то две женщины, посмотрели на Мишу, ужаснулись — у него одни косточки и кожа, разговаривает тоненьким голосочком, как маленькое дитё, чуть слышно. Когда мать провожала их за калитку, они ей «посочувствовали»:
— Ох, тетя Фрося, какое у вас горе-то... Сын-то у вас какой!
А другая женщина добавила:
— Мы радуемся, что он нам все рассказывает, а вам-то горе какое. Хоть бы Господь его взял.
Вот так. Они ему желают смерти. Прихожу я, а Миша плачет, слезы текут по лицу — вытереть-то их он не может.
— Миша, ты о чем плачешь?
- А почему такие люди приходят, которые мне желают смерти?
Видишь, он не боится, хоть и калека — живет, а люди желают ему смерти. И он знает, что именно они матери за калиткой сказали, хоть и не слышал, а духовно знает...
Как нужны нам такие люди, воспитатели духовные! Чтобы обличали наши грехи, помогали духовно исцеляться. Юродивый Миша был как инструмент духовный в руках Божиих. Вся его жизнь проста и ясна, как солнечный лучик.
Мы, здоровые, бегаем туда-сюда, заботимся о многом, а смысла жизни часто не понимаем. А больной, немощный

56
Миша никуда не ходил, а только молитву читал — бывало, целый день и ночь. И Бога за все благодарил, хоть и нелегко ему жилось.
А мы, здоровые и благополучные, делаем ли это? Ведь Бог сотворил человечество для добра, и мы должны благодарить за все. За пищу надо благодарить, за солнце, за воду, за то, что мы образ Божий носим. За то, что с каждым дыханием мы вдыхаем благодать Божию, что каждый вздох дает нам жизнь.
Это совсем несложно. А мы не хотим этой простоты, этой искренности жизни. Потому у нас вместо благодарности - хуление, или табак, или нехорошее слово, или что другое похуже. Это ужасно, что такие простые, очень простые духовные правила нарушаются. Оттого и столько бедствий кругом.

«ДУША ХОДИЛА...»

В конце 70-х годов была у меня не совсем обычная встреча в Ташкенте. Узнав, что я провел несколько встреч с прихожанами, рассказывая им о случае с Клавдией Устюжаниной, в епархию обратилась жительница Ташкента Акилина — оставила свой телефон, чтобы в следующий приезд и ей услышать про Клавдию. Потом попросила разрешения рассказать о происшедшем с ней самой случае. Вроде ничего особенного в нем нет, и кто-то может с недоверием отнестись к подобному свидетельству, к тому же Святые Отцы учат не доверять снам. Но Акилина рассказала о себе со смирением, сильно переживая случившееся. Потому я решаюсь передать читателям ее рассказ.
«Лежалая в больнице на Госпитальной улице, как раз напротив епархии — у меня был перелом ноги. Наконец, сняли с меня гипс, и я лежала на койке — отдыхала после обеда. Вдруг подходит ко мне какая-то молодая монахиня, называет меня по имени и говорит:
— Ну, Акилина, вставай — пойдем со мной.
Я тут же встаю, забыв, что перед тем не могла сту-

57
пить на больную ногу. Пошла за монахиней — не взяла ни костылей, ни палочки, даже тапочки не надела. Только нога правая у меня забинтована. Спускаемся мы с нашего второго этажа вниз, выходим на улицу. Только перешли через дорогу к трамвайной остановке (мне еще запомнилось, что мимо шел трамвай под номером 5), как я увидела сзади нее голубую прозрачную лестницу — ведущую ввысь, прямо в Небо.
— Иди за мной, — сказала монахиня и начала подниматься вверх по этой лестнице.
Я со страхом, с трепетом — но иду за ней. Высоко поднялись. Но я почему-то не боюсь, мне так спокойно и радостно. Кругом — сияние, вся земля в цветах, по зеленым улицам прямыми рядами тянутся большие палатки — голубые, салатные и зеленые. Люди светлые, приветливо беседуют, но что говорят — не слышно. Монахиня говорит мне:
— Запоминай — будешь рассказывать.
А дальше — снова лестница в Небо, выше прежней. Монахиня сказала, что там второе Небо. Там дома уже деревянные, резные, красоты несказанной. Люди радуются. Мы идем мимо них — они нам кланяются. Монахиня снова говорит:
— Смотри — запоминай.
Потом повела она меня по лестнице еще выше: на третье Небо, как она сказала. Поднимаемся, а там — высокие-высокие — белые дома. Полно цветов — да ароматных таких! Люди все в белом, сияющие. Ходят — радуются.
— Смотри — запоминай. Будешь рассказывать, — снова говорит монахиня.
Гляжу я на эту красоту и думаю: как же меня, грешницу, Бог сподобил увидеть эту радость? И уходить мне оттуда не хочется! Но монахиня ведет обратно. Спустились на второе Небо, на первое, потом — на землю. Заводит она меня обратно в мою палату и говорит:
— Ну, Акилина, теперь ложись, отдыхай.
Я только села на кровать, а она уже уходит. Вмиг встали перед моими глазами дивные места, которые она мне показала, и невозможным показалось мне, чтобы она ушла, не рассказав о них.

58
— Матушка, матушка, вернись! Поговори со мной! — громко кричу ей.
Тут медсестра подбежала:
— Акилина, ты что кричишь?
— Верни, верни ее! — отвечаю. -Кого?
— Да вон ту матушку! - Какую матушку?
— Да вон она, вон она пошла!
— Что ты, нет никого.
— Как это — нет никого ?
Глянула — действительно, никого. Никто не видал и не слыхал ни о какой матушке. Врач подошел:
— Что за шум, Акилина? Все отдыхают, а ты кричишь.
— Да мы ходили с матушкой одной...
— Куда это вы ходили ?
— На улицу...
— Ты — ходила ?! А ну-ка расскажи — где ты находишься ? И как это ты с переломом ноги умудрилась ходить?
Я им все рассказала — и что в коридоре, по которому мы шли, два цветка с левой стороны, и что перила на лестнице деревянные, резные, голубой краской покрашены, и что трамвай 5-й номер мимо нас ехал. Удивились они: все точно я рассказала, хотя видеть этого не могла — ведь меня на "скорой" в больницу доставили, а из палаты я никуда выйти не могла...
Но когда я стала рассказывать про лестницу в Небо, про свое путешествие с монахиней, врач стал щупать у меня пульс, измерять давление. Потом сказал:
— Так ты сама рассуди, Акилина, у тебя даже палочки, чтобы ходить, нет, ты еще на ногах даже с костылями не держишься. У тебя и тапочек нету. А на ноге бинт — чистенький, беленький. Если бы ты хоть раз наступила на асфальт, то отпечаток бы остался. Как же ты ходила?..
Глянула я на бинт — и вся краской залилась. Выходит — нафантазировала я все ? Но сама я точно знаю, что ходила по лестнице на Небо с той монахиней. Такая радость в душе осталась — ничем ее не опишешь, не выразишь. Как бы мне

59
хотелось там снова оказаться! Но как же жить надо для этого — безгрешно...»
Все, кому Акилина рассказывала про этот случай, все считали, что это с ней от высокого давления — что-то вроде галлюцинации. Но мне думается, что это реальное духовное переживание. Разве она ногами ходила? Душа ее ходила на Небеса! А тело ее лежало. Но если душа вдруг потянулась к святому, высокому — разве это не истина? Ведь так же и у Клавдии Устюжаниной было. До операции, до того, как побывала ее душа на Небе, была она одна, а после — стала совсем другая.

ПОСЛЕДНЯЯ СОЛОМИНКА

Бывает, Господь дарует особую милость людям, когда они находятся, как говорится, на краю пропасти. Например, когда в последней стадии рака выписывают их из больницы умирать, или заболеют иной неизлечимой болезнью. Тогда за соломинку хватаются — вдут в Церковь, так как больше ничего не помогает. Я сам много раз был свидетелем тому, как такие люди, исповедовавшись, причастившись, пособоровавшись, начав читать молитвы (то есть, совершенно изменив прежнюю безбожную жизнь), становились совершенно здоровыми.
***
Это случилось в Бердске в 1987 году. Пришла в храм Молодая женщина:
— Батюшка, мамочку выписали из онкологической больницы, чтобы ей умереть дома. Никакие лекарства уже Не помогают. Надежды никакой нет. Мама просит исповедовать ее, пособоровать — приготовить к смерти.
Пришли к этой женщине — она уже с постели не встает. Три подушки под спиной — лежит вся опухшая, синяя, Уже трупный запах появился. Еле разговаривает. Я ее исповедовал, пособоровал, причастил. Спрашиваю:

60
— Молитвы знаешь?
— Знаю три молитвы, — отвечает она.
— Читай молитвы, — говорю больной, — о завтрашнем дне не думай, ни о ком и ни о чем не думай — о тебе родные позаботятся, а ты только читай молитвы непрестанно. Можешь хотя бы раз в день перекреститься — и того достаточно. И Господь тебя, если будет на то Его святая воля, исцелит.
А снохе и дочке наказал:
— Вы ее не беспокойте, все нужное для ухода делайте тихо, незаметно, вопросов ей не задавайте. Пусть только молится без всяких помех...
Через два месяца приходят дочь и сноха этой женщины: я их не узнал сначала — вижу, что лица знакомые, а не вспомню, где их видел.
— Батюшка, помните, вы у нас были?! — сказали они и заплакали.
Тогда я их вспомнил — по голосам. Подумал: что-то случилось.
— Случилось чудо, — говорит дочка, — мама исполнила все, что вы ей сказали, — читала молитвы непрестанно. Теперь она поправилась и послала поблагодарить вас.
Я говорю:
— Не меня надо благодарить, а Бога. Действительно, только Господь мог совершить то, что
произошло с этой женщиной. Она была на учете в онкологической больнице, каждый день приезжали к ней делать обезболивающие уколы. Смотрят — опухоль спала, трупный запах исчез, больная стала поправляться: начала кушать, разговаривать, ходить. В больнице взяли анализ — никакого рака не обнаружили. Удивились:
— Быть такого не может! Чем вы лечились?
Женщина рассказала, что призывала батюшку, исповедовалась, причастилась, стала молитвы читать — вот и начала поправляться.
— Сейчас мама уже молится стоя, — поделились радостью ее дочь и сноха, — купила лампадку, у нас в доме теперь иконы висят.

61
Вот вам факт: как действуют исповедь, причастие и молитва. Не сами по себе, конечно, а по вере нашей, по воле Господа. Но какое же удивительное лекарство дал нам Господь!
***
В 1977 году в Самарканде я стал свидетелем еще одного случая удивительного исцеления после молитв.
Привела как-то ко мне мать двух дочерей, одна из них страдала припадками.
— Батюшка, быть может, вы знаете, как вылечить Олю? Совсем замучили ее припадки — по два раза в день бьют.
— Дочка крещеная? — спрашиваю.
— А как же — крещеная...
— Ну а крест она носит? Замялась мама:
— Батюшка... Как вам сказать... Да только две недели, как надели на нее крестик.
Покачал я головой: что за христианин без креста? Все равно что воин без оружия. Беззащитный совсем. Стал беседовать с ними. Посоветовал исповедоваться и причаститься, каждый день по 40 раз читать 90-й псалом — «Живый в помощи Вышняго».
Через три дня пришла эта женщина с двумя дочками — Олей и Галей. Исповедовались они, причастились и начали читать ежедневно по 40 раз 90-й псалом, как я им и советовал (этому молитвенному правилу научили меня родители). И — чудо — только два дня почитали всей семьей 90-й псалом, как Олю перестали мучить припадки. Избавились от тяжкого недуга без всяких больниц. Потрясенная, мать пришла ко мне и спрашивает, сколько денег нужно «за работу».
— Что вы, мамочка, — говорю, — это не я сделал, это Господь. Вы сами видите: то, чего не смогли врачи, совершил Бог, как только вы обратились к нему с верой и покаянием.

62
* * *
С 90-м псалмом связан еще один случай исцеления — от глухоты.
Пришел в наш Вознесенский храм в Новосибирске один пожилой человек по имени Николай. Стал жаловаться на скорби:
— Батюшка, я плохо слышу, давно уже, с 4-го класса школы. А сейчас совсем невмоготу стало. К тому же и печень, и желудок болят.
— А ты посты соблюдаешь? — спрашиваю его.
— Да нет, какие там посты! На работе чем накормят — то и ем.
А шла пятая неделя Великого поста.
- Николай, - говорю ему, - до Пасхи только постную пищу вкушай и читай ежедневно по 40 раз «Живый в помощи Вышняго».
После Пасхи Николай приходит со слезами, и брата Владимира с собой ведет.
— Батюшка, спаси тебя Господь!.. На Пасху запели «Христос воскресе» - а я не слышу. Ну, думаю, батюшка говорил — постись, Бог поможет, а я как был глухой, так глухим и остался! Только подумал так — тут же у меня будто пробки из ушей выскочили. Сразу, в один миг, нормально слышать стал.
Вот что значит — пост, вот что значит — молитва. Вот что значит — читать «Живый в помощи Вышняго», без всяких сомнений. Очень нужна нам чистая, покаянная молитва — больше пищи и воды. Будет водичка в стакане мутная — мы ее пить не станем. Так и Господь хочет, чтоб мы не мутную, а чистую молитву изливали из своей души, ждет от нас чистого покаяния... А для этого нам сейчас дается и время, и свобода. Было бы усердие.

63

В ГОРАХ ПОД СУХУМИ

Вот вам еще документ — что может вера.
Много написано о сухумских подвижниках, что в Кавказских горах живут — без крыши над головой — в ущельях, в горах укрываются от дождя и снега. Дикими фруктами питаются.
Я тоже слышал такой рассказ от архимандрита Серафима (Брыскина), который сейчас является духовником Красноярского Свято-Благовещенского монастыря. Он со своим младшим братом иеромонахом Варсонофием (сейчас он схиигумен Виктор) в 1962 году ездил на Кавказ, в Сухуми — после того, как о. Серафима выслали из Покровского кафедрального собора Красноярска за то, что воспрепятствовал закрытию собора.
В горах под Сухуми подвижники Православия скрывались от властей, жили без паспортов, без прописки. К ним и направились отец Серафим с отцом Варсонофием. Перед паломничеством наложили на себя пост на три дня, исповедовались, причастились, собрали сухарики, спички, белье, сапоги, постель. И пошли по карте и по компасу - в лес, в горы, без дорог и тропинок. Их предупредили: если встретится удав, то стойте смирно, не шевелитесь, иначе может удавить.
«Идем мы по карте, — рассказывал мне о. Серафим, — смотрим: с горы катится какое-то большое колесо, словно кем-то брошенное. А это оказался удав. Растянулся перед нами и встал напротив, сантиметрах в двадцати. То к одному, то к другому тянется — нюхает каждого. Представляете: около двух часов мы стояли, шелохнуться боялись — только молитву про себя читали. А удав держал свою голову на уровне наших глаз. Потом вдруг снова свернулся колесом — и на гору так же покатился. Мы спрашиваем друг друга:
— Ты живой ?
— Слава Богу!
Страшная это встреча. Когда опасность миновала, у нас слезы потекли. И опять пошли по компасу.

64
И тут нам встретился отшельник — иеродиакон Аввакум. Он всю Псалтирь на память знал — как мы "Отче наш ". Он прозорливец был — знал, что нам навстречу удав попался, и, видно по его молитве, этот удав куда-то укатился... Подходит к нам этот раб Божий — кланяется в ножки и называет обоих по имени.
— Идите за мной!
Привел нас в свою келью. Встал на колени, начал благодарить Господа, Псалтирь читать на память. Мы стояли на коленях, а потом оба упали и уснули, а он все читает. И когда за трапезу сели, он продолжал читать — чтобы не забыть Господа Бога. Нам рассказывали, что он ничего не спрашивает, ничего не просит, ни в чем не нуждается — хоть рубашку с него снимайте, а он будет читать Псалтирь. Но мы видели, что он просоленный весь, — обмыли его, как могли, надели на него все новенькое, чистенькое: новые сапоги, новое белье, новые брюки. Он не сопротивлялся, а сам в это время читал и читал Псалтирь. Потом нам про будущее рассказал, про скорби, которые придется претерпеть. Рядом с ним была келья другого отшельника — иеромонаха Мардария, с которым мы часто встречались в Сухуми».
Отец Серафим с отцом Варсонофием пробыли у иеродиакона Амвросия две недели. Кроме Псалтири, этот пустынник постоянно читал молитву «Да воскреснет Бог». Потому как везде искушения. Вокруг его кельи бесы кричали, как женщины. Без молитвы сейчас жить вообще нельзя нигде.
Весточки о жизни пустынников я получал и когда служил в Самарканде. Тогда приезжал ко мне из сухумских гор монах Александр — сказали ему, что я из Сибири, дали адрес.
Оставил я его пожить у себя. И он много рассказывал, как живут кавказские пустынники — без всяких строений, практически под открытым небом, прячась от дождя и снега в ущельях. На зиму сушат фрукты. Есть среди них прозорливцы. Есть великие молитвенники.

65
Так, по молитвам одного монаха появляются источники. Стоит попросить его — нужна, дескать, вода, — он придет, помолится 2-3 часа, ударит четками по скале - и появляется вода. Знал он заранее, что их будут искать, прилетят вертолеты, - предупреждает других пустынников. Все прячутся кто куда — как воробьи от коршуна...
Верующие люди приносили им продукты и просили помолиться. А паспортов у пустынников не было. И прописки тоже. Жили там монахи и послушники из разных монастырей, в том числе из Почаева и Глинской пустыни. Вся их жизнь была молитвой.

1 комментарий:

Анонимный комментирует...

Спаси Господи !
Светлана.