Свящ. Лев Большаков (Кондопога> Карелия) ПРИХОД-ОБЩИНА В КОНДОПОГЕ

http://scibook.net/russkoy-tserkvi-istoriya/svyasch-lev-bolshakov-kondopoga-kareliya-25236.html

Я приехал из Олонецкой епархии. По происхождению я — петербургский, и это происхождение существенно для нашего церковного служения в Кондопоге, маленьком городе под Петрозаводском, на Онежском озере. Это служение в маленьком городке в Карелии оказалось как бы продолжением и фактом жизни петербургской общины, в которой мы с нашими братьями были долго, лет 10, и в первые годы существования которой нам очень помогал о. Георгий Кочетков, тогда еще даже не священник. Жизнь нашей общины развивалась как реализация этой общинной жизни в Питере в новых условиях служения в городке, где до этого не было православного прихода, не было вообще никакого прихода. Если бы не помощь петербургской братии мне, который ничего не умеет, только-только рукоположен, никак не подготовлен, без богословского образования, то там, где не было никого, кто мог бы поддержать службу, ничего бы не получилось. Однако получилось, потому что братия постоянно наезжала, тогда это было еще возможно по средствам, дорога от Питера до Кон- допоги занимает ночь. Они читали и пели, помогали организовать службу, и вообще церковно жили и этим очень подтолкнули, каким-то способом понесли местных прихожан. Это одна сила, которая позволила образовать наш приход-общину. Другую, тоже очень существенную силу, хотя и выражающуюся в крайней немощи, олицетворяла женщина, достаточно пожилая, очень скромная, очень смиренная. Она была из тех людей, которые несли церковную традицию, обыкновенную, рядовую, насколько так можно говорить о церковной традиции. Это была огромная помощь мне. На слуху и в памяти у нее сохранились молитвы, кроме того, она умела читать по-церковнославянски. Вот, собственно, и все: я, который ничего не умею и только начинаю, и эта женщина со своей скромностью. Она принесла из дому Псалтирь, а какие-то книги были у меня. Так мы и несли службу.

Несколько пожилых женщин составили наш приход вначале. Потом появились дети, потому что помещение, которое нам дали для служения, было во дворе, в жилом квартале с маленькой насосной станцией примерно в 20 квадратных метров. Это стало как бы воцерковлением двора. Там была такая детская тусовка, постоянные завихрения детской толчеи. Дети как бы залетали, забегали в храм, и кто-то оставался. И это стало фактом их жизни, вот так появилась у нас молодая жизнь. Ну и как водится, как в столицах, так и в провинции, приход стал состоять в большей части из пожилых женщин и нескольких молодых мужчин. И сейчас у нас среди нашей молодежи преимущественно мальчишки, девочек — может быть, две-три. Так все и образовалось вот из этих трех составляющих — помощи столичной общины, вначале очень активной помощи, не было ни одного воскресенья, когда кто-нибудь не приехал бы ко мне читать, петь, помогать, быть в церкви, пусть очень тонкой, но определенной силы традиционной преданности и любви к Церкви, силы, олицетворенной в матушке Евгении, и еще двух-трех вдохновенных молодых людей.

Получилось так, что мы довольно скоро стали собираться и дома в будние дни, преимущественно своей молодой частью, но не сразу. Вначале, как в свое время в Питере, прежде всего — после литургии. Наша трапеза после литургии тоже была очень естественной, как это было, по рассказам Александра Михайловича двадцатилетней давности, в Москве или как у нас в Питере лет 15 тому назад. Очень естественно после литургии собираться вместе. Естественным оказалось и причащаться каждое воскресенье всем, кто собирался. А потом стало необходимым не разбегаться и в будние дни, благо городок маленький, и не трудно собраться. Мы с мальчишками собираемся в одной квартире и в понедельник, и в четверг, и в воскресенье для чтения духовной литературы или Евангелия. Довольно скоро после таких молодежных встреч мы вдруг задумались: а где же наши бабульки? Они тоже должны быть с нами. И сначала по воскресеньям после литургии, а потом и в воскресенье после вечерней службы, после чтения акафиста мы стали собираться у одной из пожилых женщин, куда они все с очень большим энтузиазмом приходили, приходят и будут приходить, пока сил хватит. Я был поражен, насколько пожилые, не особенно грамотные люди страшно избиты жизнью. Меня поражала провинция не в каких-то корен- ных местах, как, скажем, средняя Россия, а та провинция, где живут люди, собранные из разных мест, согнанные лихой советской жизнью, из раскулаченных, из переживших лагерные, или блокадные, или эвакуационные трудности. Как эта изуродованная трудностями жизнь не изуродовала их духовно?! Люди, на старости лет, больные, так радуются, что они в Церкви! "Я только сейчас начала жить", — сказала мне женщина, которой за 70, у которой куча детей, которая, опоздав на поезд в 5 утра из-за занятости по хозяйству, способна одолеть пешком расстояние от Кондопоги до Петрозаводска в 50 км. Она, оказывается, имеет в себе эту силу радости снова начать жить!

Что я особенно переживаю? Чтение. Наша библиотека, книжки, которые мы регулярно привозим из Питера, идут нарасхват, и прежде всего — у бабулек, чему я особенно удивляюсь. И вот мы, скажем, в воскресенье часов в 10 кончаем нашу посиделку с ними, куда приходят и молодые. Эта воскресная посиделка с бабульками — у одной из пожилых женщин. Мальчишки тоже там сидят, и мы вместе читаем. Кончается она, как все наши посиделки, чаепитием. Мы уходим, а они еще остаются. Сна нет — куда деваться? Они читают, и читают что-нибудь из духовной литературы — поучения, духовные наставления, что-нибудь из истории церкви, любят проповеди. Иногда мне казалось, что для них это трудновато, но нет, читают охотно. Я заметил, что очень хорошо шел, например, сборник, который издавала матушка Ольга, "Вечное", где разные небольшие статьи духовного содержания, "Спутник христианина". Вот такого рода вещи очень охотно читают. А в другой группе, которая собирается по четвергам, мы просто берем, скажем, Пролог, читаем Феофана Затворника, Апостол. Задают вопросы, что-то обсуждаем. Главное, что это оказывается фактом общей жизни. Такое семейное узнавание друг друга состоялось довольно скоро.

Я, конечно, обрисовал вам какую-то благоприятную картину. Делайте скидку, потому что раз это действительно семейная жизнь, то вы понимаете, до какой степени она может быть трагична, скорбна, мучительна, тревожна, недостаточна и так далее. Ведь маленький свет освещает большой мрак и беспорядок. Трудностей и беспорядков количественно значительно больше, чем радостных моментов, потому что провинция живет ужасно. Пьянство непереносимое в 99,5% случаев, никто ничего не знал, не читал, не видел, в том числе и учителя. В нашей общине теперь есть люди, которые могут что-то рассказать об истории искусств, об архитектуре. Одна девушка-архитектор с очень хорошим духовным зарядом, складом души и ума, по программе, которую мы с ней составили, ведет беседы об искусстве, о культуре со слайдами. Это очень хорошо идет у тех же бабулек. Им показывают французскую живопись, они с удовольствием смотрят. Программа у нас довольно большая. Моя попытка выйти через местный отдел культуры широко вовне, в школу или еще куда-то, не особенно удается. В небольшом академическом городке, как у о. Вячеслава Перевезенцева в Черноголовке, в школе можно наладить в каком-то смысле катехизическую программу, ее охотно примут. Но у нас это не очень удается. Может быть, двое-трое во всей школе захотят прослушать систематический курс на эту тему. Я постепенно прихожу к выводу, что очень важно как-то сплотить свое малое стадо и дать ему то, что вообще надо давать. Это распознается, наверное, только постепенно. Лишь теперь, на четвертом году нашего существования, я отчетливо понимаю, как важно не потерять ближайших, чтобы потом заняться теми, кто подальше. Вот такое у нас культуртрегерство наряду с общинной жизнью, и, главное, у нас появились внутренние силы для этого.

В таких условиях нам возможно объединиться и в общем труде. Благодаря западным братиям, швейцарскому протестантскому приходу, мы теперь располагаем оборудованием для столярной мастерской, которая размещена в помещении, где мы собираемся, где у нас трапезная, где и моя квартира. Там постоянное коловращение детей и нашего народа, там организуется систематический труд преимущественно для молодых мужчин, но пока их немного. Эта артель начиналась очень симпатично: она была заявлена как реабилитационная для людей, которые по каким- то причинам выбиты из жизни, бывшие алкоголики, заключенные. Это, грубо говоря, очень трудный, "жанр".Я немножко даже соблазнялся бомжатник организовать, однако сочетать какой-то общинно-просветительский церковный быт с ночлежкой оказалось невозможным. Это отдельное служение, и это невозможно реализовать в одном доме и с ограниченными силами. Тем не ме- нее людям, которые пока еще как-то на ногах стоят, но нуждаются в работе и в живой, здоровой среде, людям, которые могут быть поддержаны трудовой средой, надо дать шанс, поддержать их силами общины. Они могут найти работу в нашей артели. Если нам удастся расширить эту деятельность в будущем году, а мы собираемся организовать лесопилку, и гектар земли нам уже дали, то появятся рабочие места еще для какого-то количества людей. Важно создать живую среду, духовную, церковную в сущности и человеческую во всех проявлениях.

Главная трудность здесь в том, что вполне дееспособных, ответственных людей всегда меньше. Если найдутся двое-трое таких, то дело идет. Остальные же —

объект какого-то попечения, беспокойства, надежды и не всегда — уверенности.

Те пути, о которых говорил Александр Михайлович, описывая общинную жизнь допетровского времени, до XVII в., во многом совпадают с возможностями сегодняшней провинции, если ее воцерковлять с помощью развитой, активной, более или менее бодрой столичной церковной общины. Я думаю, вы можете посылать куда-нибудь своих делегатов. Внутри этой провинциальной среды церковность сохраняется, там любовь к Церкви —

не кондовая любовь к форме, люди испытывают там чрезвычайную радость, если появился приход. И эта радость была у многих из наших пожилых людей, которые составили костяк десятки, — большая радость в связи с тем, что появился приход. И еще должна быть открытость для появляющейся молодежи.

Теперь я отвечу на вопросы, указанные как темы обсуждения на конференции. Думаю, что богослужения должны совершаться как можно чаще, это очень желательно. И если мне удастся с осени-зимы в новом маленьком храме, который мы построим, служить чаще, это будет иметь огромное значение, потому что народ извне, совсем внешний, который, казалось бы, приходит только за требами, может быть, приходит намного за большим, сам того не сознавая. Его приход — от слова "ходить" с приставкой "при-" — имеет потенциал дальнейшего духовного развития, и надо этому простому прихождению дать шанс, дать шанс захо- жанам, которые, начав со свечки, кончат вопросом. Я замечал, как ужасна, катастрофична бывает небрежность, невнимательность к человеку, о котором я заранее знаю, что он пришел про- сто так, и вот я отвечаю ему как-нибудь через плечо. Бывают такие грехи, и это очень плохо. Человек проявил себя, может быть, как-то по-дурацки, нелепо, но он требовал куда больше внимания. Готовность к такому вниманию выражается, в частности, и в частоте присутствия в храме. Я думаю так. Надо служить утреню хотя бы три раза в неделю, как мы это делаем Великим постом, когда служим утреню — утром, днем — часы, вечером — вечерню. Храм у нас всегда бывает открыт. Почему бы так не делать в другие дни? По недостатку времени? Но это нужно.

В обычных приходских службах у нас бывают сокращения, сделанные иногда не особенно сознательно. Мы сейчас с нашим клиром (это в основном молодые люди: двое поющих супругов, юноша 24 лет — тенор, пятнадцатилетний мальчишка — бас, одна пожилая женщина — меццо-сопрано, деревенское, но хорошее) собираемся, для того чтобы обсудить службу, тогда и сокращения будут подготовленными. Обдумывание сокращений может быть поводом для разъяснения службы.

Забота о понимании народом служб пока на уровне требования тишины и просто внимания. Это возможно в маленьком храмике. Первое время я иногда позволял себе остановиться на стихирах и разъяснить смысл. Если стихира яркая, сильная, мощная, то ее переводи - не переводи на русский — все равно никто не поймет так наскоро, со слуха, но она дает возможность сказать, чему мы сейчас радуемся.

Что касается участия народа в богослужении, то кто может, тот и поет вместе с хором. Исповедуются и причащаются почти все. Исповедь бывает вечерами после всенощной и утром, потом — проскомидия, где я почти постоянно объясняю, чем мы занимаемся, для чего люди подают записки, и стараюсь вынимать частицу за каждое имя.

Совершение треб у нас не особенно активное, потому что служим только в пятницу вечером. Литургии — по субботам и воскресеньям, вечерни — тоже в эти дни. Молебнов мы не служим. После литургии расходимся на общую трапезу. Я сейчас не рискну назвать ее агапой, хотя наши братья ее так называют. Мы пока еще не организовались в плане общего внимания и возможности для свободной молитвы. Это скорее похоже на практику в монастыре с несколько более свободной дисциплиной, не- вольно свободной дисциплиной, потому что среди нас — половина детей. Если нас, взрослых, 30 человек, то детей бывает более 10. Мы вместе трапезничаем и обязательно что-нибудь читаем — жития или проповедь, и это составляет церковность нашего общения.

Нам предстоит убранство храма, и это очень радостно, это очень вдохновляет. Сейчас мы как бы живем проектированием, обдумыванием, как у нас это будет. Мне кажется, что все должно быть выдержано в духе доброй традиции русской иконописи. Пришлось на эту тему немножко дискутировать с владыкой, у которого вкус к академической живописи. Я доказывал ему, что, отстаивая церковнославянский язык, нельзя не любить и древнерусскую иконопись. У нас с владыкой отношения очень мирные и добрые, поэтому тут ничто не напоминало какую-то рукопашную схватку, а шла деликатная дискуссия. В духе доброй традиции у нас будут низкие царские врата, потому что наши прихожане привыкли видеть все, что совершается в алтаре. Это еще один пункт, который имел значение для воцерковления общины. Поневоле я служил совершенно открыто для всех и очень близко для всех. Все присутствующие как бы окружали престол. Крошечный уголок в 4 квадратных метра — вот весь наш алтарь. Вначале даже казалось неловко. Потом я привык. Когда я облачаюсь и читаю молитвы, то специально читаю их громко, потому что пока я занят облачением на глазах у всего народа пусть уж хотя бы молитва будет слышна всем. Так же и потребление Чаши, и проскомидия, не говоря уже о Евхаристическом каноне. Все — на глазах у всех. И это создало некий дух. Первое время мне было очень страшно в алтаре нашей чудной деревянной Успенской церкви, настоящей церкви, когда я был заперт один в большом алтаре, метров 12 квадратных. И что мне там делать одному? Народ меня не видит, я не вижу народа. Но в нашем храме мы спланируем все так, что общение будет продолжаться через низкие царские врата и достаточно открытое пространство. Катехизация взрослых идет как личные собеседования. У меня для этого есть фиксированное время. Но тут есть какая трудность? Трудность — в неспособности и неподготовленности к какому бы то ни было систематическому усвоению знаний. Наладить внимание, посадить людей и как бы заставить или настро- ить их слушать — очень трудно. Больше можно добиться личным контактом, реагированием на его развитие. Но все-таки мы оглашаем людей, понемножку их готовим. Я вижу, что подтверждается опыт, который знает община о. Георгия: совершенно необходимо, чтобы у каждого оглашенного был крестный или поручитель из нашей общины, иначе человек очень легко может кануть в Лету.

У нас есть воскресная школа — это две группы для детей помладше и для отроков, с которыми мы регулярно занимаемся по вечерам. Это богослужебные беседы. Они совершаются три раза в неделю: в воскресенье вечером, в четверг и в понедельник —

тоже вечером, а иногда — когда придется. Очень важная часть нашей общей жизни — книги.

Теперь о миссионерстве. Видимо, миссионерством оказывается присутствие нашей маленькой общины-прихода в этом городке.

О диаконии — она напрашивается сама собой. Когда случается кому-то руководить такой деятельностью, то двоих-троих мальчишек организовать на помощь каким-нибудь старикам очень легко. Как только наши организационные дела улягутся, это будет одним из пунктов, включенных в нашу программу. Уже есть люди, которые готовы руководить работой по оказанию помощи инвалидам и пожилым прихожанкам. Дружба между мальчишками и бабульками существует, и это один из поводов для такой вот помощи.

И последнее — содержание храма. Мне очень импонирует, как это делается в приходах в Париже. У нас пока не так. Храмом занимаются только одни и те же женщины. Думаю, что один из способов вдохновить людей на общее служение и общую жизнь —

вместе заниматься храмом. Это то, что я буду принимать во внимание.

Извините, что я затянул дольше, чем надо было. Может быть, я сказал и не все.

О. Георгий Кочетков. Большое спасибо, отец Лев. Я думаю, это один из замечательных приходов в нашей Церкви, и так же как доклад о. Иоанна Привалова, нам радостно было сейчас слушать выступление о. Льва. Потому что Север — это не просто одна из земель. Это наиболее разрушенные, духовно опустошенные области провинции, которые требуют большего попечения, там трудностей больше. Не все из того, что мы можем делать в Москве, можно осуществлять там. Просто нельзя.

О. Лев. Очень мало верующих. В церкви очень мало народу. Это отмечал Святейший патриарх, когда приезжал в Петрозаводск. И владыка спрашивал меня во время собеседования с патриархом: "Ну как у вас, по-прежнему так же мало народу в церкви?" Владьжа недавно ездил по разным областям и сказал, что оскудение церковной жизни начинает быть заметным где-то с севера Ярославской или Вологодской области. И у нас в Карелии так. Может быть, неприлично об этом говорить в просвещенной Москве, но у нас афиши колдунов наклеиваются буквально одна на другую. Недели не проходит, как местный большой, шикарный Дом культуры приглашает нового колдуна — в самом примитивном, самом ничтожном, недостойном критики смысле. И к колдуну идет огромная толпа народа. Страшное дело! Конечно, есть и секты, например, иеговисты. Такое одичание жизни очень реально и очень заметно.

О приходе храма св. Анастасии Узорешительницы - статья 2017 года

http://aquaviva.ru/journal/ot_miryan_initsiativa_ot_svyashchennika_prismotr_khram_anastasii_uzoreshitelnits

===

От мирян - инициатива, от священника - присмотр. Храм Анастасии Узорешительницы на Васильевском острове

Не так много в Санкт-Петербурге церковных общин, которые образовались и долгое время существовали без храма. К таким редким исключениям относится приход храма великомученицы Анастасии Узорешительницы на Васильевском острове.

Раздел: ПОДРОБНО

Журнал: № 6 (июнь) 2017Автор: Татьяна Кириллина Опубликовано: 13 июня 2017

ПРИ СВЕЧАХ, ПОД ПОКРОВОМ ТАЙНЫ…

Настоятель прихода протоиерей Александр Степанов вспоминает, что впервые столкнулся с общиной как явлением в 1983 или 1984 году, в командировке в Киеве. Знакомые дали адрес семьи, где можно остановиться. Это была семья баптистов: молодые муж и жена (муж — потомственный баптист), несколько детей. В воскресный день они поехали в молельню, и отец Александр, тогда просто молодой человек, «начинающий православный», тоже поехал за компанию: «Собрались люди разного возраста, разного культурного уровня, и им вместе было хорошо… Я столкнулся с какой-то другой общностью людей и именно тогда задумался о серьезном воцерковлении».

Будущий священник решил найти нечто подобное у православных. После некоторых поисков и расспросов узнал о квартирных встречах и попросил, чтобы его привели туда.

— Это был 1985 год, мне было понятно, что за это точно не посадят, но проблемы на работе еще вполне могли быть. Некоторые опасались больше, я опасался меньше, поскольку дядя мой активно занимался антисоветской деятельностью, за что и сидел по полной программе, и я хорошо понимал, за что можно было сесть, а за что нельзя. Тем не менее, всё было немножко «тайнообразующе», — вспоминает отец Александр.

Сначала пришлось ждать во дворе, потом его отвели в квартиру, расспросили, кто он и откуда. Хозяином дома был Лев Большаков. Лев и его супруга крестились у протоиерея Александра Меня в Москве, лет пятнадцать ездили каждое воскресенье к нему на службы, потом отец Александр Мень «перепоручил» их протоиерею Василию Лесняку и они стали посещать Спасо-Парголовский храм, а Александр Степанов в то время тоже был прихожанином этого храма…

— Квартира была обычная, в пятиэтажке, — говорит отец Александр. — Я застал довольно большую компанию, человек пятнадцать-двадцать. Это был так называемый «день открытых дверей», когда можно было привести посторонних, а своим кругом они собирались еженедельно. Зажигали свечку и читали главы из Евангелия, по очереди, каждый по два-три стиха. Потом каждый по кругу должен был высказаться. В общем, то, что называется евангельской группой. Читали и Ветхий Завет, и святых отцов. Собрания проходили по будним дням вечером, скажем, в четверг. Важный плюс — было довольно много текстов, которые разрешалось брать домой, и даже всячески поощрялось, если кто-то мог их перепечатать. В основном туда ходили люди более или менее образованные — например, Александр Фёдоров, ныне архимандрит, настоятель храма в Академии художеств. Многие стали впоследствии священниками, но не обязательно в нашей епархии. Но были и совсем простые люди — лифтерша, например, или шофер.

Общность заключалась в том, что искали нечто большее, чем могла дать окружающая действительность. В основном это были прихожане Спасо-Парголовской церкви. Отец Василий знал об этих собраниях и благословлял их, но сам почти никогда не приходил: за священниками следили уполномоченные, можно было лишиться регистрации.

Помимо этих квартирных встреч после воскресной Литургии в Спасо-Парголовском обычно шли к кому-нибудь домой, не обязательно ко Льву. Летом Большаковы специально снимали дачу в Парголово, рядом с храмом. Это было удобно — после службы все шли к ним чай пить. На таких собраниях обычно читались благодарственные молитвы по Святом Причащении — в те времена их почти никогда не читали в храме после богослужения. Это была хорошая школа церковного чтения. Очень мы любили проповеди владыки Антония Сурожского — у нас были толстенные многостраничные перепечатки. Вот так я обрел первое понятие об общине — это люди, собранные вокруг Христа. Были среди нас прихожане других храмов, и даже иногородние.

Протоиерей Александр Степанов рассказывает, что с начала 1990-х движение стало разрастаться. Началась активная катехизическая деятельность: будущие священники Александр Фёдоров и Александр Степанов занимались с теми, кто хотел больше узнать о православной вере. Катехизация резко увеличивала количество новых людей: появлялись другие квартиры, стали «отпочковываться» группы. «В какой-то момент наша община стала осознавать, что нам нужен свой храм», — говорит отец Александр.

Протоиерей Александр Степанов перед домом Поздеевых в Бюсси-ан-От. 2014 год

Но тут из общины «выпал» её лидер Лев Большаков: отец Василий благословил его рукоположиться в Карельскую епархию. Зато возрождался храм в Академии художеств. Александр Фёдоров принял постриг и сан и стал в нем настоятелем, а Александр Степанов пошел на приход старостой:

— Но там не получилось такой общины, как была у нас, как-то иначе всё пошло. Мне стали предлагать, чтобы я тоже основал свой приход. Мы, как только стало возможно, выезжали за границу, общались с эмигрантами. В 1990 году супруги Евгений и Елена Поздеевы из Франции, впоследствии благотворители и вдохновители радио «Град Петров», решили устроить семинар для мирян, где могли бы поделиться опытом. У нас в России была ситуация, похожая на ту, с которой столкнулись эмигранты первой волны: образовались приходы, а служить некому, помещений нет, утвари нет… — объясняет отец Александр. — Пригласили десять человек из России: пятерых из Москвы, пятерых из Ленинграда. Все разместились на даче Поздеевых рядом с русским монастырем Покрова Божией Матери в местечке Бюсси-ан-От, там были дачи и других русских эмигрантов — Бобринские, Сологубы, Можайские… полдеревни русских эмигрантов. Каждый день начинался с Литургии в монастыре, потом шли в дом, там читались доклады, всё очень продуманно, информативно… конечно, книг мы везли оттуда во-о-от такие рюкзаки, килограммов по пятьдесят. Они очень поддержали нашу идею служения и общины. Они нас и пригласили, потому что мы были должны дать толчок развитию церковной жизни в нашей стране. Они и материально помогали, и гуманитарной помощью. С 1992 года образовалось наше братство великомученицы Анастасии Узорешительницы.

Елена и Евгений Поздеевы, устроители семинара для мирян в местечке Бюсси-ан-От под Парижем

ГДЕ ЭТА УЛИЦА, ГДЕ ЭТОТ ДОМ?

До 1995 года община ютилась в подвале, который снимал один из её членов, предприниматель. Там располагались крошечный храм, трапезная, библиотека, склад, комната для раздачи гуманитарной помощи. Потом предприниматель разорился, у него больше не было возможности платить аренду, и община стала искать другое помещение:

— Мне предлагали храм святой великомученицы Екатерины на Съездовской линии, но я отказался, потому что понимал, что все силы придется бросить на его реставрацию… он, между прочим, до сих пор реставрируется. Мы искали не храм как таковой, а дом. Задача формулировалась так: создать христианскую жизнь вокруг храма, идея общинности была доминирующей. Мы искали помещение, в котором был бы домовый храм, и нашли. Это здание бывшего Ярославского подворья. Здесь находилась лаборатория по поверке метеорологических приборов, здание находилось в ужасном состоянии. Дом оказался даже слишком большим для нас, и я предложил своему знакомому, давнему члену нашей общины и основателю первого в городе церковного детского приюта, переехать с приютом к нам.

Сторонние организации выехали из дома в 1998-м, так что три года пришлось соседствовать, а также производить демеркуризацию, поскольку всё было отравлено ртутью. Разумеется, шли работы по восстановлению храма и приведению здания в порядок.

Со временем единая община неизбежно стала подразделяться на различные служения. Появилось радио «Град Петров» — совершенно отдельная структура.

Александр Степанов, видный деятель Русского Зарубежья протоиерей Владимир Ягелло, Лев Большаков, Варвара Ягелло. Бюсси-ан-От, 1990 год

ВПЕРЕДСМОТРЯЩИЙ

По какому же принципу должна формироваться община? В прежние времена (да ­и теперь в некоторых странах) люди были приписаны к приходам по месту жительства.

— Территориальный принцип — это очень хорошо, я был бы рад, если бы наши прихожане жили поблизости, — говорит протоиерей Александр Степанов. — Это большая проблема: различные мероприя­тия, лекции мы вынуждены проводить только по субботам и воскресеньям, когда люди всё равно приезжают, а по будним дням те, кто живут на другом конце города, после работы никак не смогут приехать. На Васильевском острове немало очень популярных храмов: рядом подворье Оптиной пустыни, подальше Андреевский собор, храм Смоленской иконы Божией Матери… поэтому процентов двадцать-тридцать прихожан у меня с Васильевского острова, а остальные из самых разных районов, даже из пригородов.

Часто приходится слышать, что в эмиграции церковная жизнь «лучше»: всё скромнее, нет пышности, люди держатся вместе.

— Мы многое от них почерпнули, но не надо идеализировать: там часто церковная жизнь вырождается в национальные клубы с кокошниками и сарафанами, — предупреждает отец Александр. — Греки во всем мире именно так и существуют: организуют общины по национальному признаку, чужих к себе не пускают. В эмиграции русские люди, которые дома в храм не ходили, начинают ходить, чтобы по-русски поговорить, узнать, где какие пособия можно получить… Так что у нас в России Церковь ­­— как Тело Хрис­тово ­­— выявлена гораздо больше.

Господь собрал двенадцать учеников, а не каждого учил по отдельности, подчёркивает отец Александр. Если человек проходит духовный путь исключительно индивидуально, он не достигает того, что имел в виду Христос. В совместном проживании веры есть, по мнению отца Александра, что-то существенное для духовного роста человека. Человек может глубоко заблуж­даться на свой счет, а контакт с братьями и сестрами предполагает некую адекватную оценку. Трудно быть одному и твердо идти путём Христовым. Отшельники — это титаны, средний человек далеко не титан. Требуется поддержка, удостоверение.

Если в храме, в который ты ходишь, общины как таковой нет, то нужна инициа­тива со стороны мирян, считает священник:

— Настоятель, как бы он ни был занят, вряд ли будет возражать против совместных чаепитий или евангельских групп, — говорит отец Александр. — Но священник необходим, чтобы не было отсебятины. У него есть специальное образование, и нужно следить, чтобы евангельская группа не выродилась в рассуждения «от ветра головы своея». Присмотр нужен. Что значит слово «епископ»? «Смотрящий». Апостол ставил человека, чтобы он смотрел за общиной, так что это не изобретение последнего времени, не «клерикализм». У нас есть евангельские группы, они собираются самостоятельно, но я иногда прихожу и… посматриваю.

В разрастающейся общине неизбежно идет процесс разделения по интересам, и не надо этого бояться.

— Отдельная группа всегда собирается вокруг воскресной школы: и дети друг с другом общаются, и родители, и преподаватели, — рассуждает отец Александр. — У нас есть сестричество, есть люди, которые ездят в Колпино и занимаются с ребятами из колонии, вокруг радио тоже сплотилась определенная группа. Что нужно делать, чтобы община не разбивалась на «компашки»? Я придерживаюсь тактики «перемешивания». Например, воскресная трапеза: выстраивается некая череда — кто-то готовит, кто-то убирает, кто-то посуду моет. Или паломничество — мы ездили большими группами на Сицилию, в Испанию, на Святую Землю… На дополнительных мероприятиях происходит некое «перемешивание», люди друг с другом знакомятся. Получается смесь, такое человеческое тесто, а закваска… евангельская.

Мать Мария (Скобцова) О настоящем и будущем Церкви

Мать Мария (Скобцова) О настоящем и будущем Церкви. (Доклад, прочитанный в марте 1936 г. в Париже на монашеском собрании под председательством митрополита Евлогия) Печатается по: Мать Мария (Скобцова). Воспоминания, статьи, очерки. Т. II. YMCA-PRESS. Paris. 1992 URL=http://www.katolik.ru/mir/1016-archive/80716-st12790.html


КАКОВЫ БЫ НИ БЫЛИ тяжести и муки исторических условий существования церкви, для православного человека остается неизменным основное обетование о ее судьбе: врата ада не одолеют ее. Можно сомневаться в дальнейшем существовании своей родины, можно быть даже уверенным, что ни одно государство, ни один народ, ни одно жизненное устройство не обладает признаками вечности, - только несомненной остается вечность жизни церкви, - врата ада не одолеют ее, она и в дни Второго Пришествия и Страшного Суда будет все той же, в Пятидесятницу основанной церковью. Но это основное упование православного человека не уничтожает всех трудностей и сомнений, связанных с историческим бытием церкви.

Она вечна, но это не значит, что "врата ада" не могут воздвигнуть на нее гонений, исказить ее историческую сущность, заставить ее вновь и вновь уходить в катакомбы, это не значит, что истина ее вечно и победно царит над миром. Мы верим в окончательную победу церкви, но, увы, знаем, что на протяжении церковной истории эта победа ни разу не реализовалась и не будет реализована вполне до конца мира. Реализации всемирной церковной победы мешает, во-первых, наличие злой силы, диавола, который до конца мира будет вести с ней борьбу, а, во-вторых, мешает то, что церковь, будучи не только божественным, но и человеческим установлением, включает в себя, вместе с входящим в нее человечеством, и все человеческие удобопревратности, немощи, грехи и пороки.

Они все время отражаются на церковной жизни, все время мешают ей победно засиять и покорить мир. На протяжении двухтысячелетнего существования церкви человеческое вмешательство в церковную жизнь искажало ее в двояком направлении. Церковь находилась или в состоянии гонений, или в состоянии покровительства со стороны государства. Теперь вновь наступила полоса гонений, длящихся уже двадцать лет. Трудно сказать, что для церкви тяжелее, что больше искажает ее лик - гонение или покровительство.

Гонения в первую очередь уводят на мученичество и смерть самых верных, самых жертвенных, самых горячих сынов церкви. Они соблазняют слабых, которые начинают отрекаться, изменять, предавать, отпадать. Они уничтожают возможность проповеди и научения, запрещая свободу слова, и этим они выращивают целые поколения в отрыве от евангельской истины. Церковь во время гонения уходит в катакомбы, голос ее престает звучать всенародно, внешнее проявление церковной жизни замирает. Таковы бедствия, причиняемые гонениями. Но гонения выявляют нам святость церкви, гонения объединяют ее верных детей, они очищают церковную жизнь от вялости, быта, безразличия, случайности. Гонения объединяют "малое стадо", делают отбор, производят как бы первые опыты того отбора, который предстоит нам в последние дни.

Покровительство со стороны государства медленно внедряет в церковную жизнь нецерковные понятия, подменяет лик Христов, производит смещение планов. Церковная жизнь постепенно перерождается по типу любого человеческого установления, церковь становится ведомством, компрометируется государственными, подчас языческими идеалами. Эта отравленность церковного организма подчас заходит так далеко, что даже церковные иерархи утверждают, например, оправдываемость смертной казни с точки зрения христианства или неразрывность церкви с монархическим образом правления.

Принадлежность к церкви становится обязательной с государственной точки зрения, она широко распространяется, механически включая в свой состав всех случайных людей, принадлежащих к данному государству. От этого организм ее становится дряблым, неустойчивым, жизнь становится обездушенной, формальной. Христова истина подменяется бесчисленными правилами, канонами, традициями, внешними обрядами. За счет внешнего роста и внешней пышности умаляется внутренняя жизнь и подвиг. Церковный организм костенеет. Таковы опасности государственного покровительства.

Конечно, есть у этого покровительства и положительные результаты, - известная свобода, - правда, в рамках, поставленных государством, - известное внешнее благополучие, мощность внешней организации и т. д. Но во всяком случае можно сказать одно, - и гонение, и покровительство церкви - два бича, которые в течение двух тысячелетий искажали подлинный путь церковной жизни и будут его, наверное, искажать до самого Страшного Суда.

В этом смысле мы должны подойти и к оценке современного положения церкви. В России происходят гонения, которые то увеличиваются, то стихают. Можно даже сказать, что за последнее время они имеют скорее тенденцию стихать. Не это важно. Важно, что современная власть в принципе смотрит на церковь, как на некую часть общегосударственного организма, - и к тому же часть нежелательную. Но если бы она смотрела на нее, как на желательную часть организма, картина не изменилась бы в основном.

Власть считает себя вправе декларировать общеобязательное отношение к церкви, власть себя чувствует над нею, сегодня изымает ценности, ссылает в Соловки, казнит иерархов, завтра объявит манифест о помиловании, может быть даже "наградит" чем-нибудь от своих щедрот. В ответ на гонения церковь высылает все новых и новых исповедников и мучеников. Церковь омывается кровью, церковь рождает сонмы святых, больше, чем их было во времена гонения языческих первых веков. Если бы этим все исчерпывалось, то о настоящем положении церкви можно было говорить, ограничиваясь ссылками на ее положение до признания, в первые века. Но сейчас есть одно явление, кажущееся нам чудом, - до такой степени оно первично, небывало на всем протяжении истории.

Мы имеем небольшой осколок церкви, оказавшейся в положении, в котором церковь никогда в мире не бывала, - т. е. на свободе, - на свободе от гонений и от государственных подачек. Я говорю о нашей эмигрантской церкви. Разбросанная по территориям многочисленных государств, не связанная органически со странами, ее приютившими, предоставленная сама себе, не интересующая почти нигде никакую власть, церковь в эмиграции вольна жить, лишь руководствуясь ей самой присущими законами.

В этом величайший, всемирно-исторический и даже провиденциальный смысл нашего, на первый взгляд невыносимого и ненормального, положения. С точки зрения духовной жизни это положение может быть единственно нормальное за все время существования церковной истории. Мы свободны, - и это значит, что за все наши неудачи, даже просто за нашу инертность, мы отвечаем сами. Мы не можем обвинять власть или окружающую среду, потому что они не гонят нас, не отравляют своим покровительством. Если что-либо у нас плохо, то это оттого, что сами мы плохи.

Любопытно, что даже пребывая в этой свободе, в своей собственной православной среде, мы не изжили до конца психологии той церковности, которая так или иначе связана с взаимоотношением с государством. В нас есть тенденции, ярко выраженные в двух противоположных церковных группировках, отколовшихся от основного русла эмигрантской церкви. Одна из них - карловацкая, до сих пор не изжила сращенности церкви с покровительствующим ей государством. Она ярко консервативна, она наиболее цезарепапистична, она оплакивает вдовство церкви.

Она блюдет традиции синодального периода, обличает ереси и всякое инакомыслие и мечтает о восстановлении старого порядка вещей, когда государственная власть карала за церковные преступления и предписывала церкви проклинать за преступления государственные. Другая группировка сконцентрирована около так называемой "патриаршей церкви". Она стремится перенести на почву свободных стран, где она существует, психологию гонения, подполья, некоего подчас истерического экстаза. Она принимает на себя все ограничения свободы, неизбежные под властью гонителей и непонятные, - почти преступные, - там, где эти гонители бессильны. Так, она согласилась отрицать самый факт гонения на церковь в России, потому что утверждать этот факт в России нельзя.

В этом смысле обе эти церковные группировки одинаково несвободны от сращенности с государством, одинаково не понимают великого провиденциального смысла нам данной свободы. Конечно, было бы неправильным слишком увлекаться схемами и видеть всех людей сознательно и точно распределенными по этим группировкам. И у них есть свободные люди, и у нас, основного русла эмигрантской жизни Евлогианской церкви, связанной сейчас с престолом вселенского патриарха, - есть много людей, преданных лишь традиции, рутине, памяти о прошлом и т. д. Но если говорить о тенденциях, об основной исторической судьбе, о смысле этих группировок, то положение именно таково. Вывод из него ясен.

Это безмерная ответственность нашей эмигрантской церкви, необходимость действительно осуществить себя в свободе, необходимость не только уберечь те ценности, которые даны ей и которые сейчас в России истребляются всеми мерами гонящей властью, но и восстановить те ценности, которые истреблялись властью благожелательной, потому что ей не соответствовали, а может быть и создать новые ценности - духовной свободы, обращенности к миру, к духовным вопросам, его раздирающим, к культуре, науке, искусству, новому быту.

Если серьезно задуматься о положении эмигрантской нашей церкви, то его можно сравнить с некиим сложным процессом, происходящим в человеческом организме, если в нем перерезаны какие-то основные сосуды кровообращения. Кровь все равно стремится вперед и, не имея возможности передвигаться по широким сосудам, находит себе дорогу в сосудах капиллярных. Мы, эмигрантская церковь, и чувствуем себя таким капиллярным сосудом, который должен напрячься до предельной степени, чтобы церковная жизнь, кровь церковной жизни, могла пробиться дальше. Поэтому нам непростительна всякая инертность, всякая духовная лень, пассивное пребывание в атмосфере церковной благодати.

Мы должны быть напряжены. Больше того, - мы должны вольно и ответственно принять нашу церковную судьбу как подвиг, как крест, возложенный Богом на наши плечи. На нас лежит ответственность за религиозное свободное творчество русского православия, за православную культуру, за сохранение и преумножение полученного нами наследства.

Надолго ли обречены мы на такое стояние? Каково наше будущее в этой эмигрантской новой церковной традиции, вырастающей в атмосфере единственной, небывалой свободы? Какая возможна ее встреча с русским церковным народом и с русским народом вообще? Трудно и ответственно говорить о будущем. Но некоторые черты его сейчас или уже угадываются, или выводятся логически из современного положения вещей.

Двадцать лет длящееся в России гонение потеряло уже свой внутренний пафос. Безбожники жалуются на то, что их работники не имеют достаточного энтузиазма для борьбы с церковью. В России происходят новые процессы, скорее угадываемые, чем видимые отсюда. Но логика их настолько убедительна, что это угадывание подкрепляется и подтверждается ею. За этот год два последовательных политических процесса окончательно подтвердили то, что уже чувствовалось раньше.

Друзья и сотрудники Ленина, ответственные деятели Октябрьской революции, или казнены, или в опале, или сами отошли от дел. Произошел переворот, сравнивать который надо не с термидором, а с брюмером. С революцией покончено. Ее результаты стабилизируются. Власть в лице Сталина из революционной партийной власти стремится стать властью, поддержанной всенародным признанием. И чем кровавее и отвратительнее была расправа Сталина со своими вчерашними единомышленниками, тем сильнее необходима ему база широкого народного признания. Такова логика вещей. Наступает время, а отчасти наступило уже, когда начинается покупка народного признания путем самых разнообразных подачек и уступок.

Такие подачки будут и по отношению к церкви. Да они в мелочах уже существуют. Мы знаем, что разрешен колокольный звон, а рождественская елка, ранее запрещенная, была на это Рождество почти обязательной. Конечно, елками и колокольным звоном вопрос не будет исчерпан. Можно думать, что вскоре некая мера терпимости станет официальным курсом сталинской церковной политики. Сделать это можно довольно просто. Стоит только объявить, что старые религиозники, связанные с ненавистным режимом, уже уничтожены, что новые кадры верующих людей являются лояльными советскими гражданами, а потому, мол, сейчас и церковь, заполняемая ими, не представляет никакой опасности для советского государства.

Если же это так, то пусть она свободно и существует. Конечно, все это предположения, но за них сама логика событий. Можно дальше предположить и довольно быстро растущую волну религиозных увлечений, втягивания в церковные интересы широких слоев русской молодежи, которой сейчас никто не дает никаких приемлемых ответов на основные вопросы миросозерцания. Может быть даже и больше того: можно надеяться на какой-то период расцвета и религиозной мысли, и религиозной жизни, и напряженных исканий.

Но тут всегда один вопрос, обойти который нельзя. Что из себя представляют эти возможные будущие церковные кадры? Точнее, как и в каком духе они воспитаны? Нам не важно, что основным принципом их воспитания было безбожие.

Мы сейчас по отрывкам советских сообщений знаем, что этот принцип сильно выветрился и ничего питательного для вопрошающей человеческой души не дает. Есть такое советское словцо - "переключиться", - так вот, надо думать, что это переключение может произойти довольно широко и безболезненно. Но есть одна страшная вещь, из которой переключиться не так просто. Она касается не материала современного советского миросозерцания, а метода выработки его, диктатура не власти, не силы, а предписание идей, той или иной генеральной линии, вера в легко осуществляемую в жизни непогрешимость.

В сущности, это основное, что страшно в современной психологии советского человека. Сегодня он знает, что ему надо думать так, что сам Сталин, сама непогрешимая партия предписывает ему такие-то взгляды на безбожие, на науку, на экономический процесс, на иностранную политику, на испанскую революцию, на частную торговлю, на отношение к браку и семье, на все крупные и мелкие вопросы жизни и быта. И он покорно, по всем пунктам, безоговорочно, целиком принимает все предписанные установки.

Завтра что-то изменилось в мире, как-то соображения целесообразности заставили партию изменить свою точку зрения не только в мелком, но и в кардинальном вопросе. Советский гражданин разворачивает очередной номер "Правды" или "Известий" и констатирует факт. Оказывается, по такому-то вопросу надо думать не так, как он вчера думал, а так, как это предписывается сегодня. А так как основная предпосылка его миросозерцания - это вера в непогрешимость партийной директивы, то он безболезненно перестраивает свое миросозерцание в соответствии с требованием партийного центра.

Поражающи в этой области страницы Андрэ Жида, где он описывает недоумение каких-то кавказских коммунистов, как им реагировать на испанскую революцию. Жид не сразу понял, что их смущает. Потом выяснилось: не пришел еще номер "Правды", в котором была изложена обязательная точка зрения. Когда он был получен, ни у кого сомнений не осталось - надо сочувствовать испанской революции всемерно.

Дело иногда идет и гораздо дальше: под влиянием меняющихся партийных директив человек начинает каяться во вчерашних своих взглядах, как в преступлениях, и приносит это покаяние всенародно и с самым предельным самоунижением. Я нарочно останавливаюсь подробно на этой извращенной, несвободной и больной психологии, чтобы подчеркнуть неизбежную стопроцентность, непогрешимость, догматичность всякого советского увлечения, всякой точки зрения, всякого верования. Элемент обязательности, законности, если хотите, уставности сопутствует всему, что случается в советской России. Мы не можем найти ни одного очага свободы, ни одной установки иного свойства, мы не можем, другими словами, рассчитывать ни на какую иную психологию, кроме описываемой.

Сделаем из этого выводы, правда, чрезвычайно предположительные. Если в церковь, одаренную терпимостью и признанием со стороны советской власти, придут новые кадры людей, этой властью воспитанные, то придут они именно с такой психологией. Что это значит? Это значит, что сначала они, в качестве очень жадных и восприимчивых слушателей, будут изучать различные точки зрения, воспринимать проблемы, посещать богослужения и т. д.

А в какую-то минуту, почувствовав себя наконец церковными людьми по-настоящему, по полной своей неподготовленности к антиномическому мышлению, они скажут: вот по этому вопросу существует несколько мнений - какое из них истинно? Потому что несколько одновременно истинными быть не могут. А если вот такое-то истинное, то остальные подлежат истреблению, как ложные. Они будут сначала запрашивать церковь, легко перенося на нее привычный им признак непогрешимости. Но вскоре они станут говорить от имени церкви, воплощая в себе этот признак непогрешимости.

Если в области тягучего и неопределенного марксистского миропонимания они пылают страстью ересемании и уничтожают противников, то в области православного вероучения они будут еще большими истребителями ересей и охранителями ортодоксии. Шаржируя, можно сказать, что за неправильно положенное крестное знамение они будут штрафовать, а за отказ от исповеди ссылать в Соловки.

Свободная же мысль будет караться смертной казнью. Тут нельзя иметь никаких иллюзий, - в случае признания церкви в России и в случае роста ее внешнего успеха она не может рассчитывать ни на какие иные кадры, кроме кадров, воспитанных в некритическом, догматическом духе авторитета. А это значит - на долгие годы замирание свободы. Это значит - новые Соловки, новые тюрьмы и лагеря для всех, кто отстаивает свободу в церкви. Это значит - новые гонения и новые мученики и исповедники.

Было бы отчего прийти в полное отчаяние, если бы, наряду с такими перспективами, не верить, что подлинная Христова истина всегда связана со свободой, что свобода до Страшного Суда не угаснет окончательно в церкви, что наше небывалое в мире стояние в свободе имеет характер провиденциальный и готовит нас к стойкости и подвигу, как бы вручает нам огромное сокровище и дает силы и бережение его, и, наконец, главное - что бы ни случилось в жизни церковной, - ласкательство ли государства, гонение ли безбожников, искажение ли духа Христовой свободы, - ничего не страшно, потому что врата ада ее не одолеют.

А наш путь, наше признание, наш подвиг и крест - пронести свободную Христову истину через все испытания.

Мать Мария (Скобцова) О настоящем и будущем Церкви. (Доклад, прочитанный в марте 1936 г. в Париже на монашеском собрании под председательством митрополита Евлогия) Печатается по: Мать Мария (Скобцова). Воспоминания, статьи, очерки. Т. II. YMCA-PRESS. Paris. 1992 URL=http://www.katolik.ru/mir/1016-archive/80716-st12790.html

Люди Церкви: ФАСТ Геннадий (священник) ( род. 1954)

www.sinergia-lib.ru

ФАСТ Геннадий (священник) ( род. 1954) Интервью   |   Статьи    |   Аудио Протоиерей Геннадий ФАСТ родился в  1954 году в Новосибирской области в глубоко верующей протестантской немецкой семье. Отец после 10-летнего лагерного заключения был отправлен в село Чумаково в "вечную ссылку" как "враг народа", мать последовала за ним. Здесь и появился на свет будущий автор "Толкования на Апокалипсис". После развенчания культа личности Сталина отец был реабилитирован, и семья переехала в Казахстан. Там, в верующей протестантской немецкой среде, прошли детство и юность будущего православного пастыря. Неся служение приходского священника, и имея большую семью (у него пятеро детей) отец Геннадий заочно окончил в Троице-Сергиевой лавре Духовную Семинарию и Московскую Духовную Академию. Здесь же в 1995 году защитил диссертацию на степень кандидата богословия по кафедре Священного Писания Ветхого Завета. Протоиерей Геннадий ФАСТ: интервью Протоиерей Геннадий ФАСТ (род.1954) – священник, проповедник, писатель и богослов: Видео |  Статьи | Аудио. «В ОГЛАШЕНИИ ДОЛЖНА УЧАСТВОВАТЬ ВСЯ ЦЕРКОВЬ» Что такое - хорошая проповедь? Почему слово бывает действенным и бездейственным, услышанным и прослушанным? От чего (кого) это зависит? По мнению настоятеля Градо-Абаканского собора свв. Константина и Елены протоиерея Геннадия ФАСТА, сила проповеди зависит не только от умения священника ее говорить, но и от желания человека ее услышать. Любите ли вы проповедь? — В наше время редко можно услышать хорошую проповедь. Вроде бы «жатвы много» — у людей масса вопросов, только отвечай. Но никак не скажешь, что проповедь с амвона, в храме сегодня — популярный и действенный способ обращения к людям. Почему? — Вы знаете, мне уже приятен ваш вопрос — что хорошую проповедь можно услышать редко. Потому что когда я пришел в Церковь, в 70-е годы, редко можно было услышать проповедь любую. А сегодня, я думаю, мы живем во времена ее возрождения. Конечно, не все опыты удачные. Не успели еще полюбить проповедь и священники, и прихожане. Нередко ее воспринимают как довесок к службе. Бывает, для священника проповедь — трудная обязанность. Не случайно ее произносят в основном после того, как служба закончилась, батюшка с крестом вышел, и тут вроде нужно что-то и сказать. Проповедь остается за рамками службы, что является грубым богослужебным нарушением. Ведь литургия оглашенных — это литургия слова, она вся — проповедь, на ней читается Апостол, Евангелие. И после них, по богослужебному уставу, должна звучать и проповедь священника. Когда на литургии оглашенных нет проповеди, это все равно, что если бы на литургии верных не происходило бы освящение Святых Даров! Но и для прихожан проповедь не всегда является желанной. Когда человека спрашиваешь, зачем он идет в храм, он скажет: «помолиться». Хороший ответ. Но сказал ли кто-нибудь: «Иду в этот храм, потому что там проповеди хорошие»? Нет, наоборот, скажут: «Эх, батюшка затянул». Вот еще и поэтому у нас нет хороших проповедей, — мы не любим их слушать. И это, я бы сказал, главная причина. — Обесценивание, профанация слова в культурном пространстве затронула и сакральное пространство — слова, даже искусные, часто не воспринимаются… — Да, культура слова во многом утрачена. Одна из причин — рост информации. Тот бесконечный информпоток, в котором пребывает современный человек, притупил его чувствительность и доверие к слову. Если он за полдня, находясь в интернете, прочитал массу комментариев, в том числе качественных, то слово, которое батюшка говорит ему в храме, на него может и не подействовать. Не потому, что оно слабое, а потому, что человек перегружен. Как объевшийся уже не чувствует вкуса хорошей пищи, у него наступает отрыжка, так человек, перегруженный информацией, теряет к ней восприимчивость. И вот сейчас, у людей объевшихся информации, отрыжка на слово. Это очень серьезная проблема. Поэтому сегодня люди должны овладеть компьютером. Компьютер ими уже овладел, теперь нужно, чтобы люди им овладели — то есть стали бы контролировать свои информационные потребности. Как в пище. Сейчас пост надо накладывать не на трапезу, а на информацию. Ее необходимо фильтровать и сокращать. Но все же проповедь состоит не просто из слов. Проповедь в Церкви — это священнодействие благовестия. Слово «священнодействие» в Новом Завете звучит всего один раз, в Послании апостола Павла к Римлянам (15, 16). Именно там говорится о «священнодействии благовестия» — так названа проповедь слова Божия народу. Священнодействием в Новом Завете названо даже не Крещение, не Евхаристия или другое таинство, а только благовестие. И в этом евангельском смысле — как священнодействие — нам нужно научиться воспринимать проповедь. Священнодействие предполагает видимую (символическую) и невидимую (мистическую) стороны, как в Таинствах. Видимое — это слово, произносимое проповедником, а невидимое — это действие Божией благодати. Если священник относится к проповеди как к священнодействию, если слово Божие в нем самом живо, и ему есть, что сказать, он сможет донести это до людей, будет услышан. Ведь проповедь — не доклад. Доклад — это «о чем», а проповедь — это «кому». Надо говорить сердцу слушателя. В дефиците пастыри для среднего класса — Сергей Аверинцев говорил об о. Александре Мене, что он пошел проповедовать самому дикому племени – племени интеллигентов. Вас называют пастырем интеллигентов. В чем опасность? — Вообще-то я большую часть жизни служил среди бабушек. Но, наверное, можно сказать, что у каждого пастыря — своя аудитория. Кафолической является только сама Церковь, мы все в ней в какой-то степени однобоки. Служение среди интеллигенции предполагает, что пастырю не просто понятен мир искусства, науки, литературы, но что он умеет видеть в нем Бога и может показать Его тем, кто в этом мире живет. Хотя бывает, что интеллигент, наоборот, ищет себе батюшку-«простеца», например, потому что сам разочаровался во всем «умном». А бывает и сознательное недопущение батюшки в область «умного»: пусть батюшка будет прозорливый, пусть чудотворит, но уж по части интеллекта лучше ты не лезь, я сам себе хозяин. Здесь много своих подвохов. Я бы сказал, что наши храмы сегодня наполнены бабушками (тетеньками) и интеллигентами. А вот средний класс — вне храма. Мы не умеем говорить со средним классом, с рабочими, служащими. Я помню, когда началась перестройка и для Церкви двери везде открылись, я пошел на завод. Но почувствовал, что у меня не получается ничего. Несколько раз я ходил, но ощутил, что и сам к этому не готов, и рабочие не готовы, нет контакта, кажется, что им нужно что-то другое. Я был очень удивлен: обычно входишь в университетскую аудиторию — сердца открыты. А здесь не получилось. Если до революции у нас средний класс был в храме, а интеллигенция была зеркалом революции (которая ее потом и смела), то теперь в Церковь идут люди от сердечной простоты и от интеллектуального поиска. Так что хочется пожелать, чтобы Господь воздвиг побольше миссионеров для среднего класса. Это, наверное, особая специфика батюшек. — А как же тогда понимать слова ап. Павла: «Для всех я сделался всем, чтобы спасти, по крайне мере, некоторых», — можно сказать, заповедь миссионеру? Вот Вы пошли к рабочим, но не смогли до них достучаться. — Я не смог, другие смогут. Ведь дары различны. А слова ап. Павла абсолютно верны в смысловом посыле. Немного сейчас людей, которые способны воспринять ту средневековую московско-византийскую форму нашего богослужения и церковной культуры, которую мы можем предложить. Те, кто к этому готов, готовы на это либо по простоте душевной, либо от интеллектуального поиска. Но остальных мы можем потерять. Поэтому мы должны научиться говорить с людьми на их языке, тогда, может быть, они услышат тебя на твоем. Нужно не ругать субкультуры, что, мол, если не хочешь погибнуть, то тебе все это надо бросить и, повязав платочек, в церковь идти. Не повяжет и не пойдет. С молодыми надо говорить на их языке (я не имею в виду сленг). Сейчас пришло молодое поколение батюшек, которые так умеют: кто-то единоборствами занимается, кто-то с парашютами прыгает, кто-то на подводных лодках плавает, кто-то знает театр, кто-то в музыкальных культурах ориентируется. Но такой язык общения нужно искать и со стариками, и с инвалидами, с фронтовиками, с коммунистами. Вот начнете вы говорить с коммунистом старой закалки о том, какие нехорошие были Ленин и Сталин, какое это злодейское учение. Будут они вас слушать? Но если вы им расскажет о Христе, да еще покажете, что в коммунизме и христианстве близкого, а потом покажете, где и в каких поворотах были сделаны ошибки, что равенство и братство, свобода и справедливость без Бога невозможны, они могут вас услышать. Те, кто действительно ищет истину. Это особенно актуально для миссии в национальных республиках. У нас живут тувинцы, хакасы, буряты, естественно, священник должен хотя бы в какой-то мере ознакомиться с языком. Хотя бы какие-то молитвы произносить на этом языке. Обязательно познакомиться с национальной литературой, культурой. Иначе он будет выглядеть оккупантом. И первым, кто его отвергнет, станет местная интеллигенция. Для нее очень важно услышать о Боге на языке своей культуры, своей традиции, в прямом смысле на своем родном языке. И если человек не готов так говорить, он не может быть миссионером. Слова «Идите, научите все народы» (Мф.16:20) в наше время звучат уже не столько в этническом, сколько в культурном смысле. И нужно учить эти субкультурные языки. Бог — за честность — Что Вы считаете самым важным в катехизации перед Крещением? — Катехизацию мы строим не как монолог или лекцию батюшки, а как беседу с человеком. Говорим о Символе Веры. Но для нас главное — дать не объем знаний (это не духовное училище), а пробудить сердце человека, чтобы человек ожил для Господа, чтобы в сердце появилась вера. Поэтому я считаю очень важным участие оглашенных в церковной жизни, в богослужении. Ведь для оглашаемых совершается половина литургии, ее первая часть так и называется: Литургия оглашенных. На ней мы их имена произносим на ектинье: «Вернии, об оглашенных (имена) Господу помолимся, да Господь помилует их». Там есть и прямое к ним обращение: «Оглашенные, главы Ваши Господу приклоните», а потом «Оглашенные, изыдите», которые дьякон возглашает, глядя на горнее место и непонятно к кому — архиерею или священнику — обращаясь своим могучим протодьяконским голосом. А если оглашенные в храме, они могли бы услышать, как о них, еще не членах Церкви, Церковь уже молится, просит за них, ждет их. Тогда и они будут ждать, когда смогут стать участниками Таинства. Мне кажется, в оглашении должна участвовать вся Церковь, вся община. Хорошо, когда огласительные беседы проводит не только священник, но и кто-то из мирян, мужчин и женщин. Оглашенным важно увидеть не только батюшку — человека в рясе, а верующих, понять, что они не инопланетяне какие. Хорошо, если оглашенные еще до крещения начинают участвовать в каких-то приходских мероприятиях. Это может быть поездка к местным святыням или еще что-то. Я знаю, что там, где такое бывает, люди навсегда остаются в Церкви. Потому что видно, что этим людям Церковь нужна еще до крещения. А если до крещения ни храм, ни церковная община были не нужны, то почти всегда и после крещения им это будет не нужно. По мере того, как наши приходы становятся общинами, и оглашение становится приходским общинным делом. — Бывало ли, что, походив на огласительные беседы, человек говорил: я понял, христианство – это не для меня? Что Вы тогда делаете? — Это бывает, хотя не часто. И это нормально. Хуже, если человек не примет сердцем то, что услышит о Христе, но промолчит. Иногда почему-то считают, что самое главное, чтобы вдруг кто-то не ускользнул из миссионерских объятий, что надо обязательно всех покрестить. Не было такой позиции ни у святых апостолов, ни у древней Церкви. И сегодня не должно быть такой позиции. Человек должен действительно услышать о Боге, о Христе, о Церкви, о христианской жизни, но выбор — за ним. Если он считает, что заповеди Христа — не для него, он отходит в сторону. Разве можно начинать христианскую жизнь с лукавства? А иначе мы имеем то, что имеем. Народ у нас крещеный, при этом молится Кришне, медитирует, занимается йогой — в лучшем случае. Так что здесь человек поступает, по крайней мере, честно. Но есть и другая группа людей — те, кто выразил желание креститься, но при этом не хочет оставить свои грехи. Поэтому перед крещением бывает еще и исповедь, где открывается внутренний мир человека и священник имеет возможность указать ему на что-то, что надо изменить еще до крещения, например, если он живет в так называемом гражданском браке. И бывают случаи, когда человек не готов оставить грех. Тогда, я считаю, он не может креститься. Ведь мы крестим во оставление грехов. Апостол Петр говорит: «Покайтесь и да крестится каждый из вас во Имя Господа Иисуса Христа для прощения грехов». Ведь ни один священник не рискнет читать разрешительные молитвы без исповеди, в которой человек принес покаяние. Если прочесть молитву без покаяния человека, автоматически прощения грехов от этого не произойдет. Так почему же мы думаем, что происходит прощение грехов в крещении, если человек не покаялся? На каком основании? Обязательно должно быть покаяние! Воскресную школу придумали протестанты — Вы вышли из протестантской среды, где очень развиты миссионерские методики. Насколько они важны? Прмч. вел. кн Елисавета Федоровна создала Марфо-Мариинскую обитель милосердия по протестантской модели и сейчас движения общин милосердия у нас развивается!  — Святая Елизавета Федоровна хотела, чтобы это была обитель молитвы, труда и милосердия, так чувствовало ее сердце, так она все и устроила. Да, при обсуждении проекта обители раздавались упреки в протестантизме, — такого типа общины, без строго монастырского устава, где насельницы занимались бы не только традиционным монашеским рукоделием, а более активной социальной работой, еще не знали в России и, как все новое, да еще исходящее «от немки», это вызывало опасения. Как показала жизнь — напрасные. Основательница Марфо-Мариинской обители приняла подвиг страстотерпчества и мученичества, теперь она — великая святая Русской Церкви, а обитель, основанная по ее «методике», жива и процветает. Когда-то у нас и Воскресную школу считали «протестантской методикой». Что интересно, это так и есть! Не было воскресных школ в Русской Православной Церкви до революции. Были церковно-приходские школы, а сама идея воскресных школ в этом смысле слова — протестантская. Но кто теперь скажет, что это нам не надо? В России до сих пор людей, интересующихся изучением Библии, подозревают в протестантизме. Потому что у нас любить Библию — это значит поцеловать ее на всенощной. Уже тридцать лет каждый воскресный вечер я провожу библейское занятие. Мы читаем Священное Писание — книгу за книгой. Сейчас читаем апостольские Деяния, недавно закончили Апокалипсис. Потом обсуждаем. И мне всегда хочется спросить: что в этом протестантского? Все-таки протестантизм — это противостояние Церкви, отказ от Таинств, от Предания. А чтение слова Божия, знакомство с историей своей веры, на мой взгляд — обязанность христианина. Как литургия служится всю жизнь, так и Слово Божие читается всю жизнь. Но людям пока важнее обряд. Автор: Екатерина СТЕПАНОВА Источник: НЕСКУЧНЫЙ САД    журнал о православной жизни   «АПОКАЛИПСИС – ЭТО СВЕТ» Уже давно хочется разговора не о новом, а о вечном. О нас и о Боге. Исключительно по привычке я повторяю каждый вечер «Отче наш», надеясь, что в конце зачтется… Очень долго после первой встречи откладывала вторую – с отцом Геннадием ФАСТОМ, автором «Толкования на Апокалипсис», магнитофонные записи которого в 80-е расходились по стране как самый горячий дефицит. – Отец Геннадий, как вы пришли к православию? – Вы не ошиблись, задавая вопрос? К православию? Или к Богу? Для меня это не одно и тоже. – Тогда как вы пришли к Богу и потом – к православию? – К Богу меня привели родители: я родился в глубоко верующей семье, но в семье протестантской. Вера в нашем доме не присутствовала – мы ею жили. Она была тем стержнем, который скреплял семейный уклад. Каждый вечер, что бы ни происходило, мы обязательно собирались вместе: пели, читали библию, молились. И только после этого ложились спать. Бог был основой нашего существования. Первое покаяние – А что случилось потом? – То, что и должно было случиться. В десять лет состоялась моя первая сознательная попытка прорваться к Богу: я покаялся, зная, что без покаяния нет спасения. И это очень тревожило мою душу. Первая попытка, кстати, завершилась неудачей. Я никак не мог понять: покаялся я или нет? Вроде бы событие случилось, а душа не получила чего-то ожидаемого. Что-то, чего я очень ждал. Потом моя детская религиозность на несколько лет приостыла – де Артаньян, Айвенго… Хотя и в это время я молился и Библию читал. А в пятнадцать лет со мной произошло мистическое событие. Иначе не назовешь. Мне дано было испытать падение в преисподнюю. Все случилось ночью дома. Я увидел, что падаю в ту самую тьму кромешную. Тьму, которая по своей природе и есть – абсолютное зло и гибель, из которой выхода нет. Сам себе говорил: я же – верующий! Я же покаялся. Со мной ничего случиться не может! И продолжал падать. Мой ум изо всех сил боролся с реальностью, но реальность от этого не исчезала. Следующее, что отчетливо помню, – стою на коленях и, не останавливаясь, произношу, призываю имя Христа. Непрерывно! Как-то догадался... И пока я призывал, падение прекращалось. И начиналось вновь, стоило мне замолчать. Сколько это длилось, не знаю. Мне, по крайней мере, показалось, что бесконечно. – Это был сон? – Нет, это были реальные события. На следующую ночь все повторилось. Но я уже знал оружие. И на третью ночь – все повторилось снова. И еще легче было преодолено. И вот после этих трех ночей я понял, что только Иисус Христос – мой Спаситель. Верить в него я верил всегда. Но тут я его познал как Господа. И с той минуты уже не сомневался, что буду ему служить. К православию – И расстались с протестантством… – К православию я пришел уже студентом, учась на пятом курсе Томского университета. Пожалуй, еще и раньше, когда встретился в Барнауле с Игнатием Лапкиным, который и священником не был – простой сторож, – но встреча с ним меня перевернула. Весь океан моего разномыслия, протестантского многоверия разбился о православие, как вода о скалу. Я вдруг ясно понял, что в мире существует Церковь, которая незыблемо стоит от самого Христа, а не от людей, которые во все времена читали Библию и во все времена пытались жить по ней. Мне хотелось докопаться до истоков, а истоки – в трудах святых отцов. И где, вы думаете, я их нашел? В библиотеке Томского университета, где учился на физическом факультете. Томский университет старинный, дореволюционный. А в годы моего студенчества атеизм уже настолько правил бал, что с Богом бороться перестали окончательно. Ну и бдительность потеряли. И вот в университетской библиотеке через обычный абонемент я без всякого труда получил Иоанна Златоуста, Киприана Карфагенского... Пропадал в читальном зале – с утра до позднего вечера, пока, наконец, кому-то в голову не пришло, что студент я – какой-то странный. Ну что это такое – сижу каждый день до самого закрытия. Да и выбор литературы… Научная работа – Запретили выдавать? – Запретили. Прихожу в очередной раз, а мне вместо книг говорят: «Идите к директору». Прихожу, она спрашивает: «Вам такая литература – зачем?» – «Я научной работой занимаюсь», – отвечаю. – «Какой?» – «История раннего христианства». По сути, так и было. Я, действительно, искал: где истина? В православии? В протестантстве? Мне это очень важно было. «А кто ваш научный руководитель?» – интересуется. Самостоятельно, говорю, работаю. А что я еще мог ответить? «А факультет у вас, какой?» – спрашивает. Чувствую, что – попал. «Физический, – отвечаю, – кафедра  теоретической физики». У нее такое лицо стало… (Тут отец Геннадий весело рассмеялся.) – Вас не исключили? – Нет! Пятый курс все-таки. Даже оставляли при кафедре той самой теоретической физики. Это меня уж потом с работы увольняли. Там, в Томске, я и крещение принял. Крестил меня отец Александр Пивоваров, который трагически погиб в прошлом году под Новокузнецком. Встреча с этим священником стала третьим этапом на моем пути к православию. Православие мне нужно было для спасения души. И главный вопрос, который меня волновал, прощение грехов. Христос прощает – это так! Но для этого необходимо таинство Церкви. Есть капитан, но есть и корабль. Мы не каждый сам по себе прокладываем дорогу к Богу. Худший из идолов – ты сам – Но привычнее считать, что – каждый. И сам – по себе. Что иметь Бога в сердце – вполне достаточно. Зачем корабль? – Если бы мы были всего лишь отдельности, может, и Церковь не нужна была. Каждый из нас – личность, но все мы – один род! И одно другому не противоречит. Христос действительно говорил: «Подними камень и найдешь меня. Разруби дерево и увидишь меня». Есть слова о Царстве Божьем, которое внутри нас. Но есть слова и о Церкви, которую он создал, и врата которой никто не одолеет. Идея Бога в душе, без Церкви, питает нашу гордыню и вольнодумство. Не в плане свободы, нет, а в плане вольности, которую мы прикрываем Богом в душе. И наступает минута, когда для себя становишься Богом ты сам. Вы знаете худшего из идолов? – О самом себе так легко заблуждаться. – Опытные игумены в монастырях иногда провоцируют послушников на грех, чтобы тот проявился. Действуют, как врачи, специально ищут самую болевую точку и нажимают на нее. А иначе как бороться? Вы слышали, как в храмах любят смиренно говорить: «Я – грешный, я самый грешный»? – Есть в этом какое-то самолюбование. – И нет ничего проще так говорить. Но стоит какой-нибудь тете Клаве сделать вам крошечное замечание, что вчера бы сказать вам то же самое, что сказано: но только чуточку бы не так, а вот так… И – какой взрыв! Появилась тетя Клава, и смирение исчезло, потому что было только на кончике языка. Гордыню – по каплям – А что приходилось вам выдавливать из себя? – Вопрос – исповедальный. Но тяжелее всего выдавливать из себя именно гордыню. Можно попросить у Бога помощи и справиться с лживостью, с изворотливостью. Победить трусость, лень. Но, чтобы кто-то попросил у Бога, и ушла гордыня, такого случая еще не было. Она сидит в каждом и в каждом проявляется по-своему. Гордый человек, кстати, необязательно заносчивый или высокомерный. Может быть, абсолютно не заносчивый, а мягкий и скромный. С ней можно справиться только через боль, только с помощью «хирургии». Уж такой это грех. – И кто «хирурги»? – Да все! Твоя жена, твои дети, твой начальник и твой архиерей, мэр города, где ты живешь, сосед по лестничной площадке дядя Ваня, вор, который обокрал, коллега по работе, который тебя оболгал. Все они выдавливают из тебя гордость, но признать это трудно, не хочется. – Трудно в оболгавшем тебя коллеге признать «хирурга»?– Но раз Господь попустил быть тебе оболганным – терпи. Попробуй не злиться, а радоваться, когда тебя поносят. Вот тогда сможешь сказать, что Бог у тебя в сердце. А до той поры – нет. Торопишься! Смирения всем не хватает. Вот начальствование очень смиряет. Я пока настоятелем не стал, моей гордыне, как ни странно, было больше простора. Не только начальник – для подчиненного, священник – для народа, но и наоборот. Бывает, и архиереи патриарха смиряют! – А где вы начинали служить, отец Геннадий? – Дьяконом в Кызыле. Уже священником – в Кемеровской области, в Белове. Приходов сменил много. Везде служил недолго: в то время принято было гонять по приходам. Но вот уже двадцать пятый год – в Енисейске. – А почему по приходам гоняли? – Политика была такая: разделяй и властвуй. И власть никогда не была заинтересована в том, чтобы священник приобретал авторитет в приходе, делал что-то полезное. Тем более что и священники – тоже люди разные. Есть быстрые, есть – не очень. Я, например, замечал, что мне нужен год, чтобы узнать людей. Не умею резко входить в среду. А тут не успеешь познакомиться, а у тебя уже указ о переводе. Как говорится, знакомьтесь дальше. Что впереди… – Отец Геннадий, а что вызвало желание написать собственное «Толкование на Апокалипсис»? – Мысль о грядущем. У всех глаза смотрят вперед. Понятны корни, понятно прошлое, но что впереди? Хотелось постичь… А дальше мой наставник Игнатий Лапкин и духовник отец Александр благословили на эту работу. Сначала я свои комментарии начитывал на магнитофон, но результат получался не очень толковый. И я решил записывать. Хотя почему-то было понятно, что в конечном результате все равно будет звук. Кстати, так и получилось. И «Толкование» на магнитофонных кассетах «Минск» – помните, были такие? – стало распространяться от Одессы до Иркутска. И изымали их во время обысков – все было. Издали книгу уже сейчас, в 2000 годы. Хотя начинал я ее писать в 79-м году, в том самом Кызыле, будучи дьяконом. Она у меня первая. – Когда я прочитала библейский Апокалипсис первый раз, то ничего не поняла, но стало страшно. – Я прочитал его еще мальчишкой. И – тоже ничего не понял. Другие книги читал и понимал. А тут вдруг – совершенно по нулям. Страшные звери, иерихонские трубы, какие-то печати. Ничего не понял, но она меня ошарашила. Потом стали попадаться комментарии. Помню, толкования Андрея Кесарийского меня потрясли. Вдруг все встало на место и раскрылось. – Вам, как толкователю Апокалипсиса, должно быть, часто задают вопрос: когда же будет конец света? – Конечно. Но это – от полного непонимания. Даже само слово мы толкуем, как нечто страшное, трагичное. Если апокалипсис, то – это конец всего. Но, во-первых, переводится слово как «откровение». И ничего ужасного в себе не несет. А, во-вторых, в книге прямо сказано, что – это откровение Иисуса Христа грядущего. И заканчивается она вовсе не концом света, а Новым Иерусалимом, новым Небом и новой Землей. Апокалипсис – книга светлая. Именно эта идея меня очень вдохновляла, когда я работал. Но сознание людей 90-х – 2000-х склонно видеть в ней только ужасы конца. Последняя «сессия» – Как же случилась эта подмена смыслов – светлого на темный? – Ну потому что в Апокалипсисе действительно говорится о борьбе с Антихристом. О суде Божьем. Видимо, эти картины нас особенно поражают. И мы упускаем из виду, что это – всего лишь промежуточный этап. И забываем о том, что всякий добрый результат достигается через скорбь, муку и страдание. Сессию и ту студент сдает через муки зачетов и экзаменов. – Мало кому удастся сдать последнюю «сессию». – Но сдавать все равно придется. – Дурацкий вопрос, но все-таки: а на какой стадии апокалипсиса мы находимся? Он ведь идет? – На самом деле это очень интересный вопрос. Все хотят знать: мы в начале пути или уже в конце? Иисус Христос на этот счет очень определенно сказал… – О временах и сроках, которые не наше дело знать? – Именно. Апокалипсис всегда осуществлялся. И осуществляется. И каждое поколение людей в свой век читало эту книгу как совершенно современную. Согласитесь, странно было бы полагать, что первые восемь глав человечество уже прожило, наше поколение живет в девятой, а через год-другой случится финал! Апокалипсис – это как жизнь человека: каждый из нас совершенно точно знает, что она завершится, но никто не знает в какой день и час. И в этом смысл. Апокалипсис – это конец тьмы – Не будем говорить об исключениях. Но на Алтае в староверческих деревнях частенько соседей заранее зовут на собственные похороны. И не ошибаются в сроках. – Последний царь, Николай II, с 1903 года знал, что годом его конца будет 1918-й. А до этого времени ничего не случится. Иногда Господь открывает человеку такие вещи. Но только иногда! Апокалипсис это – не история, написанная вперед. Это – реальность, которая происходит. «Молодые могут умереть, старые должны умереть», – любил говорить мой отец. И когда тебе семьдесят, ты, конечно, понимаешь, что конец близок… Принято считать, что конец света – это ужасно. Может быть, и правда, ужасно, но смотря какого света. Что под светом понимать? Я проникнут мыслью о том, что пришествие Христа – событие радостное. А значит, апокалипсис – не конец света, а конец тьмы. – В нашей истории были уже отдельные апокалипсисы. 17-й год, Ленин, Троцкий, Сталин… Яков Блюмкин, который занимался любовью с Ларисой Рейснер на еще теплых трупах, расстрелянных офицеров в Крыму. Исторический факт. Да, таких было много… – Вот это все и предугадано Апокалипсисом. Вот они, эти – самые звери. Люди, конечно, но не просто люди. Одержимые, бесноватые, причем бесноватые не так, когда человек рассудком повреждается. С рассудком у них как раз все было в порядке. Все были в здравом уме! Кроме разве что Ленина, у которого перед самым концом и мозг не выдержал всего, что произошло с Россией. Они были одержимы в самом прямом смысле – Сатаной, который позволял им делать ВСЕ! И совершались потому вещи, разумом необъяснимые, запредельные. У Карла Маркса, кстати, в молодости было прозвище Сатана. Кто-то ведь ему его дал! Все, что случилось в России в 17-м году ни социально-политическими, ни экономическими, никакими другими соображениями не объяснить и не оправдать. Будь в основе устремлений вождей революции что-то человеческое, страна бы могла во сто крат больше им дать. – Почему же все у них получилось? – Играли на самых светлых идеях, самых сокровенных желаниях людей. Коммунизм – это ведь обещание рая. Рая хочется на земле – Мы все время на это покупаемся: рая хочется на земле. И в 17-м, и 91-м. Мы вдруг решили, что рай – это Америка, и побежали за долларом. – В этом – разница начала и конца ХХ века. Миром правили идеи. Теперь – большие деньги. – И все-таки стали появляться люди, причем – богатые люди, которые вдруг поняли, что деньги духовных проблем не решают. Вот они, миллионы, – а почему вакуум? Не знаю, есть ли такие люди в Америке, в Европе, но у нас точно есть. – И там есть. Без Бога везде пусто. И в Америке, и в Европе, и в России. И при коммунизме, и при капитализме. И коммунист, и олигарх упирались лбом в вопрос: «Что дальше?» В Америке я не был, а Европу чувствую: ездил туда не раз. Европа очень ощущает эту пустоту. Германия достигла такого уровня комфорта и благосостояния, когда стремиться больше не к чему. Житель Германии сегодня имеет все, что может желать в своем материальном, земном бытие. И вдруг выяснилось, что плата за этот комфорт – пустота. И одиночество. Западный человек очень одинок. Я еще в 80-е годы, читая проповеди Антония Сурожского, митрополита Русской церкви в Англии, удивлялся, какую бы тему он ни рассматривал, все упирается в то, что человек – одинок. Я тогда мечтал хотя бы о капельке одиночества! Какое там! Везде – люди. И вот теперь это пришло и к нам: пока в большие города. Никто никому не нужен! Мужчине не нужна женщина, женщине – мужчина. Не нужна семья, не нужен сосед и коллега по работе. Не новое, а - вечное – И кто же займет эту пустоту? – Только Бог. Другого пути нет. И, кстати, церковь – тоже спасение от одиночества. Она и переводится и с греческого, и с еврейского как «собрание». Она и создана, чтобы мы там собирались вместе. В Европе православная церковь сейчас все больше приобретает значение клуба. Люди приходят туда с пакетиками еды и после службы не расходятся, а накрывают стол, вместе трапезничают. Разговаривают! И это – нормально. Это поощряется архиереями, Синодом. Мы же не каждый сам по себе, нам нужна общая жизнь! Как-то одна женщина в церкви мне сказала: «Ваше православие устарело. Что вы можете дать людям нового?» Да ничего! Вера и церковь дают ведь не новое, а вечное. Источник: sobor26.taba.ru  . Протоиерей Геннадий ФАСТ: статьи Протоиерей Геннадий ФАСТ (род.1954) – священник, проповедник, писатель и богослов: Видео | Интервью | Аудио. УБИТАЯ СОВЕСТЬ Проповедь в день Усекновения главы Иоанна Крестителя Многие толкователи Святого Писания сопоставляли Иоанна Крестителя с совестью. Действительно, Иоанн Креститель – это была совесть народная, это была совесть иудейская. И просто, Иоанн Креститель – это была совесть, которая взывала: Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное! Христос – это уже явление Самого Царства; но прежде, чем оно явится, должно было пробудить эту совесть. И это был глас вопиющего в пустыне. Глас вопиющего в пустыне – это и есть глас совести. Иоанн Креститель – это совесть. Про Иоанна Крестителя гораздо больше можно сказать, что он был совестью тогдашнего народа. А совесть есть совесть, она не дает покоя. Совесть есть в каждом из нас. И усекновение главы Предтечи – это один из примеров того, как убивают совесть. Царь Ирод совершил поступок греховный, поступок преступный, поступок, который не должно было совершать по Закону Моисея. И Иоанн Креститель говорит: Не должно тебе иметь жены брата твоего Филиппа! Какое его решение? В темницу, чтобы убить. Вот с чего начинается убийство совести. Когда совесть в нас вдруг просыпается, и мы отчетливо слышим ее голос: не должно тебе иметь жены Филиппа, брата твоего! Ну не в буквальном смысле: может у нас этого греха в жизни не было. Но у нас в жизни были всякие грехи. И совесть говорит: не должно тебе это делать! Тогда – арест, чтобы убить. Тогда человек напрягается с тем, чтобы спрятать эту совесть, упрятать ее в какую-нибудь темницу. А в человеческой душе есть темные места. Нет человека совершенно светлого. Мы говорим иногда: какой светлый человек! Да, светлый человек. Но даже и у светлого человека есть в душе темные места. И в эти темные места мы начинаем загонять нашу совесть. Там мы начинаем ее запирать, чтобы убить. Народ почитал Иоанна как пророка, и Ирод не решается его убить. Мы уже заперли свою совесть в темные места своей души, чтобы ее убить, но народ, среди которого мы живем, считает, что быть бессовестным плохо. Бессовестный – это слово нехорошее. Народ говорит, что совесть – это голос Божий, а голос Божий – это и есть пророк. Мы не решаемся убить свою совесть. Мы не решаемся поступить так, как она нам говорит, но мы и не решаемся ее убить. Мы ее запираем в темники свои и хотим ее убить, но не решаемся. И не потому что совестливы, а потому что боимся мнения людского. Что обо мне скажут? И вот начинается эта выжидающая игра. Ирод иногда спускался в эти темничные клети: пойду-ка я сам посмотрю, что это за Иоанн, что это он угомониться не может, и всё обличает меня, что у меня не та жена; пойду поговорю с ним… – спустился, и ему даже разговор понравился, и он даже стал к нему прислушиваться иногда. Вот так и у нас бывает. Спускаемся мы в эти темничные места нашей души, и, конечно, мы не собираемся выпускать свою совесть на свободу, и уж мы не собираемся ее слушать в том, в чем она нас укоряет, в грехе, но: давай-ка я с ней всё-таки поговорю, ведь должен же я быть порядочным человеком, иначе что скажут… И когда мы начинаем с ней разговаривать иногда, – может быть спать легли, сон не идет, – начинаем прислушиваться к движениям нашей совести, то мы даже иногда начинаем поступать так, как она нам подсказывает. Нет, мы не собираемся выполнить ее категорическое требование прекращения греха, в котором мы живем. Но почему не прислушаться? Она же иногда такие полезные советы дает. И это – страшная игра царя с им же в темницу заключенным узником. То есть мой ум, который царствует, – ум святые отцы всегда сравнивали с царем в человеке, – так играет с совестью. Сам же ее запер, убить не решается, прислушивается, нравится, иногда по ее совету поступает… Но вот наступает удобный день. Мы пьяными напились, день рождения случился. Через всякую меру наелись и даже объелись. И в таком состоянии и царь поступает глупее глупого. Вот страшная беда хмельного состояния. Даже умные люди, упившись, говорят и делают глупости. И в этом хмельном состоянии мы готовы полцарства раздать, даже если его у нас и нет, и права такого нет его кому-то отдавать. В этом состоянии и зарекаемся: проси всё, что хочешь, я дам тебе! В этот момент нам и подсовывается нечистым духом эта лукавая просьба убить совесть. А царицу Иродиаду с ее дочерью Саломиею можно сопоставить с этим голосом нечистого: дай мне голову Иоанна Крестителя! Отсеки ее. Наступает момент отрезвления. Начинаем понимать, что я что-то не то сказал, не такое дал обещание. Я понимаю, что я в ловушке, что меня поймали моими же собственными словами. Чтобы остаться верным своим безрассудным словам, я теперь должен убить в себе совесть. Опечалился от этого царь Ирод. И действительно, душа наша опечаливается в тот момент: я должен убить совесть в себе. Но опять оглядываешься вокруг: а как о тебе подумают люди? И малодушие не позволяет нам нарушить наши собственные глупые и безумные клятвы и зарекания, и все-таки мы посылаем этого палача, и голова отсекается. Совесть убита. Однако уже и отсеченная голова пророка Иоанна бледнеющими устами еще раз произносит: не должно тебе этого делать. Даже тогда, когда мы убили в себе совесть, когда мы покончили наконец со всякими колебаниями в отношении нашего греха, она еще и еще твердила нам: а ведь все-таки тебе не должно было этого делать. Но совесть убита. Выбор сделан, мы решились. После долгих колебаний мы окончательно утвердились в грехе. Совесть убита, и она больше не будет нас тревожить. Апостол Павел называет это страшное состояние состоянием сожженной совести. Когда она сгорает, остается одно пепелище. Только зола остается. И оказывается, что даже человеческой совести, которая столь упряма, как упрям в своих обличениях греха был Иоанн Креститель, оказывается и ей можно отрубить голову. Да, сколь бы ни была неугомонна совесть человеческая, оказывается всё-таки ее можно убить. И после этого?.. после этого – простор. После этого делай, что хочешь. Теперь уже совесть не обличает. Такое бывает состояние человека. И казалось бы, ну и всё. Всё, что хотел, то и получил. Но вдруг кто-то где-то что-то делает. Чудеса происходят. Божьи чудеса. Господь Иисус творит чудеса. И хотя к царю Ироду это не имело никакого отношения, однако повсюду ему мерещился загубленный им пророк Божий Иоанн Креститель. Где-то происходят дела Божии. Где-то кто-то поступает по заповедям Божьим. Где-то делаются добрые дела. И это не может ускользнуть от внимания человека, убившего в себе свою совесть. И тогда в тяжелые минуты, ему мерещится та самая убитая совесть. Он вдруг опять вспоминает тот упрямый голос, который так долго твердил, что не должно было тебе этого делать. И хотя с этим голосом было покончено, однако пример других, когда совершаются чудеса Божьи, когда совершаются поступки благочестия, любви, нравственности, мешает нам спокойно спать. Невозможно, невозможно избавиться даже от убитой совести. Поэтому убивать совесть – такое неблагодарное дело. Убивать совесть – такое бесплодное дело. Она и убитая не даст нам покоя. Это всё можно услышать из истории усекновения главы святого Иоанна Крестителя. И когда мы сегодня всё это воспоминаем и видим здесь в храме, как некогда на том пиршестве, на блюде усеченную главу Иоанна Крестителя, и когда мы подойдем к этому страшному образу, то задумаемся, а не убили ли и мы когда-то в себе совесть. Не было ли когда-то такого, что совесть нас упрямо в чем-то укоряла, и однажды мы с этим голосом справились. Справились за счет того, что расправились с совестью. И не заговорит ли она в нас вновь, даже и убитая?.. Источник: russned.ru .

www.sinergia-lib.ru, 2014