Этюд о соборности. О рассказе А. де Сент-Экзюпери «Ночью голоса врагов перекликаются из окопов»

А. Сент-Экзюпери.
Среди ночи голоса врагов перекликаются из окопов








В глубине подземного укрытия несколько человек - лейтенант, сержант,
трое солдат - снаряжаются, чтобы пойти в дозор. Один из них, тот, что
напяливает шерстяной свитер - холод стоит жестокий, - маячит передо
мной в темноте. Он еще не просунул голову в ворот, руки путаются в
рукавах, движения медленные и неуклюжие по-медвежьи. Глухие проклятья,
ночная щетина, разрывы поодаль... Все это составляет странную смесь из
сна, пробуждения и смерти. Долгие сборы бродяг перед тем, как снова
взять тяжелый посох и отправиться в путь. Загнанные в землю,
вымазанные землей, с руками в земле, как у садовников, эти люди не
созданы для наслаждения. Женщины отвернулись бы от них. Но вот они
потихоньку выкарабкиваются из грязи к звездам. Под землей, под этими
глыбами промерзшей глины пробуждается мысль, и я думаю, что там,
напротив, в тот же час другие люди так же снаряжаются и натягивают на
себя такие же шерстяные свитера; они выпачканы той же землей и
вылезают из той же глины, из которой и сотворены. Там, напротив, та же
земля пробуждается к мысли через людей.
Так по ту сторону, лейтенант, твой собственный образ медленно
поднимается навстречу гибели от твоей руки. Он от всего отказался,
чтобы, как и ты, защищать свою веру. Его вера - это и твоя вера тоже.
Кто согласился бы умирать иначе, как за истину, справедливость, любовь
к людям?
Мне скажут: "Кого-то обманули - либо их, либо тех, что напротив". Но
мне сейчас плевать на политиков, спекулянтов, мыслителей-надомников из
обоих лагерей. Они дергают за веревочки, сыплют громкими словами и
полагают, что руководят людьми. Они полагают, что люди настолько
наивны. Но если громкие слова и пускают корни, как семена, развеянные
по ветру, - это значит только, что ветру на пути встретились тучные
земли, пригодные нести груз урожая. И пусть кто-то цинично воображает,
что разбрасывал песок вместо зерен: распознавать хлеб - дело земли.
Дозорные готовы, и мы двигаемся через поле. Стерня похрустывает у нас
под ногами, и мы то и дело спотыкаемся в темноте о камни. Я провожаю
до границы этого мира тех, кто получил приказ зайти в глубь узкой
долины, отделяющей нас от противника. Ширина ее - восемьсот метров.
Она оказалась под навесным артиллерийским огнем обеих сторон, и
крестьяне ее покинули. Долина безлюдна, затоплена водами войны,
посреди ее спит затонувшая деревушка. В ней живут теперь только
призраки, тут остались одни собаки; днем они, должно быть, рыскают в
поисках жалкого пропитания, а по ночам их, изголодавшихся, охватывает
ужас. И к четырем часам утра вся деревня в смертельной тоске воет на
белую, как кость, луну высоко в небе. "Вы должны разузнать, не
прячется ли там противник", - приказал командир. Надо думать,
противник задает себе тот же вопрос, и такой же дозор отправляется в
путь с той стороны.
С нами идет комиссар. Я забыл, как его звали, но лица его я никогда не
забуду. Он мне сказал: "Ты их услышишь... Когда будем на передовой,
попробуем окликнуть неприятеля на том склоне... Иногда они
отвечают..."
Я его ясно вижу, этого человека: он опирается на суковатую палку
(наверно, легкий ревматизм), у него лицо пожилого сознательного
рабочего. Вот он-то, могу поклясться, возвысился над политикой и
борьбой партий. Он возвысился над враждующими исповеданиями веры.
"Жаль, что в нынешних обстоятельствах мы не можем изложить противнику
нашу точку зрения..."
Он идет с ношей своих убеждений, как евангелист. А на той стороне - я
знаю, и вы это знаете - другой евангелист, какой-нибудь верующий,
также озаренный светом своих убеждений, вытаскивает тяжелые сапоги из
той же грязи и тоже идет на неведомое свидание.
И вот мы шагаем к земляному гребню, поднявшемуся над долиной, к самому
вытянутому его отрогу, к крайнему уступу, к тому вопрошающему крику,
что мы бросим врагу, - так вопрошают самих себя.
Ночь, высящаяся, словно собор, - и какая тишина? Ни одного ружейного
выстрела. Передышка? Нет, не то. Но нечто похожее на ощущение
присутствия. Оба противника слушают один и тот же голос. Братание?
Нет, конечно, если подразумевать под этим словом ту усталость, что в
один прекрасный день ломает людей, заставляя их обмениваться
сигаретами и делить чувство одинакового унижения. Попробуйте же
сделать шаг навстречу врагу... Братание, быть может, но на такой
высоте, где дух действует неизъяснимым до поры образом, - а здесь,
внизу, не спасает нас от бойни. Ибо у нас нет пока языка, способного
высказать то, что нас объединяет.
Мне кажется, я хорошо его понимаю - комиссара, который идет с нами.
Откуда он, с такими глазами, глядящими прямо перед собой, словно он
когда-то подолгу ходил за плугом по борозде? Он родом из крестьян и с
ними вместе постигал, как живет земля. Потом он ушел на завод и
постигал, как живут люди. "Я металлист... Двадцать лет был
металлистом..." Я ни от кого не слышал исповеди более возвышенной, чем
от этого человека. "Я человек неотесанный... Мне пришлось крепко над
собой потрудиться... Понимаешь, всякие инструменты - с ними я умел
обращаться и говорить об этом умел, тут у меня чутье было... Но когда
я пробовал изложить что-то такое - идеи, мысли о жизни - для себя или
для других... Вы-то привыкли к отвлеченным вещам... Вас ведь с детства
приучают разбираться в разных словесных хитростях, и вы не можете
вообразить, как это трудно - говорить об отвлеченных вещах! Но я
работал, работал... Я чувствовал, как понемногу суставы у меня
становятся гибче... Ты не думай, что я не могу посмотреть на себя со
стороны... Я еще мужлан, не умею вести себя прилично, а ведь человека,
знаешь, судят по тому, как он себя ведет..."
Слушая его, я вспоминаю прифронтовую школу, устроенную прямо в камнях,
как первобытное поселение. Капрал преподавал там ботанику. Ощипывая
лепестки мака, он приобщал своих бородатых учеников к нежным тайнам
природы. Но видно было, что солдаты испытывают простодушную тревогу:
они так старались понять, - а ведь они уже не слишком молоды и
огрубели от прожитой жизни. Им сказали: "Вы дикари, едва из пещеры
вылезли, надо догонять человечество..." И они торопливо поспевали за
человечеством своими широкими тяжелыми шагами.
Я присутствовал здесь при восхождении мысли, подобном движению соков
по стволу; рожденная в доисторической тьме из глины, она поднялась
понемногу до высочайших вершин - до Декарта, Баха, Паскаля. Как
переворачивал душу рассказ комиссара об усилиях пробиться к
отвлеченным вещам! Эта потребность расти - так дерево тянется вверх.
Вот тут и кроется тайна жизни. Только жизнь извлекает свою сырую
породу из почвы и наперекор силе тяжести поднимает ее ввысь.
Какие воспоминания! Эта соборная ночь... Зрелище человеческой души с
ее шпилями и стрельчатыми сводами... Враг, которого мы готовимся
окликнуть. И мы сами, словно вереница паломников, бредем по черной,
хрустящей земле, усыпанной звездами. Сами того не зная, мы ищем новые
заповеди, которые оказались бы выше всех наших временных,
предварительных заповедей. Из-за них пролито слишком много людской
крови. Мы шествуем к грозовому Синаю(2).
Вот мы и на месте. Натыкаемся на закоченевшего часового - он дремал,
привалившись к низенькой каменной стене.
"Да, тут они иногда отвечают... Другой раз сами зовут... А иногда и не
отвечают. Это уж смотря с какой ноги встанут..."
...Так ведут себя и боги.
В ста метрах позади нас петляют окопы передовой. Их низкие стены
укрывают человека по грудь. Они используются только для ночных постов,
днем тут никого нет. Они нависают прямо над бездной, поэтому нам
кажется, что мы словно облокачиваемся о парапет или барьер над
пустотой и неизвестностью. Я зажигаю сигарету, и могучие руки сразу же
валят меня на землю. Рядом со мной все тоже падают. В эту самую минуту
я слышу свист пяти-шести пуль. Впрочем, они пролетают слишком высоко,
и больше залпов нет. Это просто призыв к порядку: под носом у
противника сигарет не зажигают.
К нам подходят трое или четверо людей, закутанных в одеяла. Они стояли
на часах поблизости, в таких же укрытиях.
- Видно, проснулись те, напротив...
- А говорить они будут? Хорошо бы их послушать...
- Там есть один... Антонио... Он иногда разговаривает.
- Ну попробуй - пусть поговорит...
Солдат выпрямляется, набирает полную грудь воздуху, складывает ладони
рупором и кричит раскатисто и протяжно: "ан - то - ни - о...о!"
Крик растет, стелется, эхом отражается по равнине...
"Нагнись, - говорит мне сосед, - иногда они стреляют в ответ, когда их зовут..."
Мы прижимаемся к камню для безопасности и вслушиваемся. Выстрелов нет.
Что же до отклика... Мы не могли бы поклясться, что ничего не слышим:
в ночи все гудит, как в раковине.
"Эй! Антонио...о! Ты что..."
И славный здоровенный парень, надсадив грудь, переводит дыхание.
"Ты что... спишь?.."
Ты спишь... - повторяет эхо на другом берегу... Ты спишь... -
повторяет долина... Ты спишь... - повторяет ночь. Все вокруг наполнено
этим звуком. А мы стоим, охваченные доверчивой надеждой: они не
стреляют! Я представляю себе, как они там прислушиваются, и ждут, и
ловят человеческий голос. И этот голос не будит в них ненависти - ведь
они не нажимают на спусковой крючок. Правда, они молчат, но какое
напряженное внимание выдает эта тишина, если единственная зажженная
спичка вызывает выстрел! Не знаю, какие невидимые семена, летящие с
нашим голосом, падают в черную землю. Они жаждут нашей речи, как мы
жаждем речи ответной. Но мы ничего не знаем о нашей жажде, кроме того,
что она ясно чувствуется в самом этом внимании. А они все же не
снимают пальцев со спусковых крючков, и я вспоминаю диких зверьков в
пустыне, которых мы пытались приручить. Они смотрели на нас,
прислушивались к нам. Они ждали от нас пищи. И все-таки при малейшем
неосторожном движении они вцепились бы нам в горло.
Мы надежно укрываемся за стену и, приподняв над ней руки, чиркаем
спичкой. Три пули летят на быстро гаснущую звездочку.
О спичка-магнит... Это значит: "Мы воюем, не забывайте! Но мы вас
слушаем. Такая суровость не мешает любви..."
Кто-то отталкивает здоровенного парня:
"Тебе его не разговорить, дай-ка я попробую..."
Коренастый крестьянин прислоняет ружье к стене, набирает воздуху в
легкие и кричит:
"Это я, Леон... Антонио.-.о!"
И громовой звук удаляется.
Я никогда не слышал, чтобы голос разносился так далеко. Будто корабль
отплыл в пропасть, которая нас разделяет. Восемьсот метров отсюда до
того берега и столько же обратно:
тысяча шестьсот. Если они откликнутся, между вопросом и ответом
пройдет секунд пять. Каждый раз пройдет пять секунд тишины, на которых
подвешена целая жизнь. Каждый раз это как посольство в пути. И потому,
даже если они нам ответят, мы не испытаем чувства единения друг с
другом. Между нами встанет инерция невидимого мира, который надо
столкнуть с места. Голос отчалил, он плывет, пристает к тому берегу...
Секунда... две... Мы словно потерпевшие кораблекрушение, которые
бросили бутылку в море... Три секунды... Четыре... Мы словно
потерпевшие кораблекрушение, которые не знают, откликнутся ли
спасители... Пять секунд...
"О-о!"
Голос доносится издалека и замирает на нашем берегу. Фраза растаяла по
дороге, от нее осталась только невразумительная весть. Но меня она
потрясает. Мы затеряны в темноте, непроницаемой изначала, и вот она
внезапно озаряется возгласом гребцов.
Нас бьет бессмысленная лихорадка. Мы нашли очевидное доказательство.
Напротив - люди!
Как это объяснить? Мне кажется, будто внезапно образовалась невидимая
расщелина. Представьте себе дом ночью, все двери заперты. И вдруг в
темноте вас касается дуновение морозного воздуха. Одно-единственное.
Кто-то рядом!
Вы когда-нибудь склонялись над пропастью? Я вспоминаю трещину в
Шезри(3), черную щель в чаще леса, шириной в метр или два, длиной
метров в тридцать, - пустяк. Ложишься ничком на еловые иголки и
подталкиваешь рукой камешек в эту гладкую расщелину. Отзвука нет.
Проходит секунда, две, три - целая вечность, и вот наконец слышится
слабый гул, волнующий тем больше, чем дольше он шел, чем он слабее
там, под тобой. Какая бездна! Так и в эту ночь запоздалое эхо созидает
новый мир. Враг, мы сами, жизнь, смерть, война - несколько секунд
тишины выражают все это.
Снова послан сигнал, корабль тронулся в путь, караван отправился через
пустыню, и мы снова ждем. Конечно, на той стороне, так же как и здесь,
ловят этот голос, разящий в сердце, словно пуля. Но вот эхо
возвращается:
"...Пора... пора спать!"
Фраза доносится до нас изуродованной, разорванной в клочья, как
спешное сообщение, перепачканное, размытое, истрепанное морем. Те
самые люди, что стреляли по нашим сигаретам, напрягают грудь во всю
мочь, чтобы послать нам материнский совет:
"Молчите... Ложитесь... Пора спать".
Нас охватывает легкая дрожь. Вам, наверно, показалось бы, что это
игра. Им, этим простым людям, наверно, тоже кажется, что это игра. Так
они в целомудрии своем вам бы и объяснили. Но в игре всегда таится
глубокий смысл. Иначе откуда бы взяться тревоге, и наслаждению, и
притягательной силе игры? Игра, в которую, казалось, мы играли,
слишком хорошо сочеталась с той соборной ночью, с тем шествием к
Синаю, она заставляла наши сердца биться слишком сильно, чтобы не
отвечать какой-то смутной потребности. Установленная наконец-то связь
приводит нас в радостное возбуждение. Так вздрагивает физик, приступая
к решающему опыту, готовясь взвесить молекулу. Он определит лишь одну
величину из сотен тысяч, добавит как будто только одну песчинку к
зданию науки, и все же сердце у него бьется, потому что дело совсем не
в этой песчинке. У него в руках ниточка. Ниточка, дернув за которую,
приближаешь познание вселенной, ибо все связано между собой. Так
вздрагивают спасатели, закидывая трос один раз, другой, двадцатый... и
ощутив по едва заметному толчку, что потерпевшие крушение наконец его
поймали. Где-то там была горстка людей, затерянных среди рифов в
тумане, отрезанных от мира. И вот они связаны волшебной стальной нитью
со всеми мужчинами, со всеми женщинами во всех портах. Так и мы
перекинули хрупкий мостик через ночь к неизвестности, и вот он связал
друг с другом два берега мира. Мы соединяемся с врагом, перед тем как
погибнуть от его руки.
Но наш мостик такой легкий, такой хрупкий; что можно ему доверить?
Слишком тяжелый вопрос или ответ - и он рухнет. У нас так мало
времени, что передавать надо только самое важное, истину истин. Я
будто снова его слышу - того, кто руководил маневром, кто взял нас под
свою команду, как рулевой; того, кто сумел добиться от Антонио ответа
и потому стал нашим послом. Я вижу, как он выпрямляется во весь рост
над стенкой, опирается широко раскрытыми ладонями о камень и
выкрикивает в полный голос главный вопрос:
"Антонио! За какой идеал ты сражаешься?"
Разумеется, они по целомудрию стали бы оправдываться:
"Это мы так, в шутку..." Они и сами в это поверят позднее, если
попробуют передать на своем скудном языке те чувства, для передачи
которых еще нет языка. Чувства человека, который внутри нас и который
вот-вот проснется... Но чтобы он появился на свет, требуется усилие.
Этот солдат в свой черед ждет потрясения - и я знаю, я видел его
глаза: он открыт ответу всей душой, как открываются
колодезной воде в пустыне. Вот она наконец эта изуродованная весть,
это признание, обглоданное пятью секундами странствия, как надпись на
камне обглодана столетиями:
"...Испания!"
Затем доносится:
"...ты".
Думаю, это он теперь вопрошает того, кто здесь.
Ему отвечают. Я слышу, как отсылают величавый ответ:
"...Хлеб для наших братьев!"
А вслед за тем удивительное:
"...Спокойной ночи, amigo!"
На что с той стороны отвечают:
"Спокойной ночи, amigo!"
И все снова погружается в тишину. Наверно, они там, как и мы, могли
расслышать только отдельные слова. Разговор состоялся, и вот он, плод
долгой ходьбы, опасностей и усилий... Вот он весь, такой, каким его
качало эхо под звездами: "Идеал... Испания... Хлеб для наших
братьев..."
Но пора, дозор отправляется в путь. Начинается спуск к деревне - месту
встречи. Ведь на той стороне такой же дозор, подчиняясь той же
необходимости, углубляется в ту же бездну. Разными по видимости
словами эти два отряда прокричали одну истину... Но столь возвышенное
общение не воспрепятствует им умереть вместе.

===========================================

Этюд о соборности.

О рассказе А. де Сент-Экзюпери «Ночью голоса врагов перекликаются из окопов»

Кажется, что это просто военная зарисовка, неординарный эпизод войны. Если я не был на войне, то в моем опыте этого нет.

Ну что же, значит и так бывает. Можно спокойно закрыть книгу. Бумага есть бумага, а жизнь есть жизнь. Пишет Экзюпери красиво, но не про мою жизнь.

Но нет, что-то мешает, неудержимо тянет снова пробежать глазами эти страницы. Чего-то очень важного для меня автор коснулся так, как касается неба взгляд, случайно брошенный на спокойное зеркало воды. Может быть, ключ в словах автора, которыми он резюмирует свое фронтовое воспоминание: "Какое воспоминание! Эта соборная ночь..."

Ночь - это когда все спят. Только горстка людей бредет на границу неизвестности. И с той стороны к границе той же незвестности тоже кто-то идет. Кто-то не спит в этой ночи. Для них, неспящих, обычная ночь стала соборной. И, может быть, последней.

Среди множества умных мыслей про соборность Церкви я встретил однажды поразительные слова: "Не так проста православная соборность... Множество спящих не составит и одного бодрствующего". Они принадлежат современнику Экзюпери архиепископу Иоанну (Шаховскому). Я рискну назвать свои размышления "Этюдом о соборности" и буду часто прибегать к помощи о. Иоанна, опираясь на его слова и стихи.

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

Что же происходит внутри короткого, всего из нескольких реплик, диалога, где вопрос повисает на долгие пять секунд напряженного ожидания над ночной долиной, которая наутро, а для кого-то и этой ночью может стать долиной смерти?

Начало - как проба голоса, как попытка ребенка заговорить. Как рискованный шаг в неизвестность, ведь ответом может быть и молчание, и пуля. Но разве не так же мы решаемся заговорить - и с человеком, и с Богом, - в обстоятельствах не менее острых, чем война? Может быть, война только проявляет скрытое под пеленой обыденности. Архиепископ Иоанн пишет: "Удивляюсь я не метагалактическим пустотам космоса, а "межзвездным пространствам" между людьми. И среди этих "межзвездных пространств" мы все пытаемся соединиться друг с другом - через третьестепенное..."

Солдат кричит врагу... Человек, что есть силы в легких, пытается пробить тишину звездной ночи, как будто не в восьмистах метрах, а в этих звездных глубинах надеется обнаружить существо, способное на ответ. Что-то первобытное есть в этом зове. Как будто нет всех прожитых веков. Еще не создана астрология. чтобы обожествить эти звезды, не вылеплен первый идол и не выдуман первый ритуал. Человек окликает мир впервые и ждет ответа. Как хорошо сказал об этом Александр Галич: "Я вышел на поиски Бога..." И архиепископ Иоанн пишет об этом в стихотворении "Рождение веры":

Есть неизбежность встречи. Как восход

Теплом и светом наполняет мед,

Так единится с небом мысль земная.

И души странствуют, все время узнавая,

Кто создал их и к вечности ведет.

Над окопами висит долгая томительная тишина. Так ждут слова старца, ответа любимой, разрешительной молитвы.

Ответа нет.

Но даже тишина многое значит для спрятавшихся за бруствер солдат. Тишина - значит они, те, что напротив, не стреляют!

Как не хватает этих мгновений обнадеживающей тишины в обычном разговоре. На доверительное слово, взгляд, жест - поспешный ответ короткой очередью банальных слов, снайперской остротой или взрывом смеха. И не всегда успевает душа спрятаться в укрытие.

Но солдатам в рассказе Экзюпери повезло. Совершается чудо - с вражеского берега долетает обрывок человеческой речи. На той стороне - люди !

В одном из рассказов Леонида Андреева герой бежит впереди толпы, преследующей вора. Толпа отстает, и вор на короткое время становится пленником героя рассказа. И он вдруг видит идиотизм ситуации со стороны: посреди залитой солнцем улицы человек держит человека. Люди вскоре подбегают, благодарят, отправляют вора куда следует. Но есть момент, когда он готов был уже отпустить пленника, и его не радуют похвалы и благодарности.

Каждый день с нами случаются десятки ситуаций, когда не хватает всего нескольких мгновений напряженного внимания, достаточных, чтобы осознать - рядом с тобой, напротив тебя - человек. Это многое могло бы изменить.

Мы живем этими мгновениями, но сами бежим от них, когда они становятся возможны.

И в Церковь приносим эту боязнь встречи. Есть в Литургии возвышенная минута, когда священнику предписано воззвать к народу: "Возлюбим друг друга..." Этот голос из алтаря, призыв Самого Бога, повисает без ответа над толпой глядящих в одном направлении людей. Неведомая сила мешает нам обернуться и увидеть друг друга, и поцеловать, как мы целуем родных. Одни священники целуются в алтаре, им так положено. А в зале люди завороженно смотрят прямо перед собой.

Однажды я осознал это впервые. В большом соборе на Литургии почувствовал, что ни вычитанные каноны, ни выслушанная накануне всенощная, ни пост, ни подробная исповедь не дают мне основания причаститься, если во всем соборе нет человека, которого я мог бы поцеловать как брата, когда скажут: "Возлюбим друг друга..." Это был какой-то уникальный момент, которого я так остро не переживал ни до, ни после. Но тогда это было сильное переживание и, помолившись, как умел, я со страхом повернулся, посмотреть, кого Господь поставил рядом. Рядом сосредоточенно заносил руку для крестного знамения погруженный в себя ничем не примечательный мужчина. Секунду было страшно, но уж раз решился - надо делать, - и я обнял его и сказал: "Христос посреде нас!"... и замер. Было какое-то длинное мгновение, пока он удивленно опустил руку, с неподдельным интересом взглянул на меня и вдруг искренне и широко улыбнулся: "Спаси тебя Господи!" - и мы трижды поцеловались.

Это была настоящая, большая победа. Как будто стало светлее, и в огромном собрании чужих людей, не глядящих друг на друга, появилось два уже не совсем чужих человека. И что-то тяжелое ушло, теперь можно идти к Причастию, у меня есть цель - сохранить это чудо. И без Причастия это не сохранить. Ведь нам надо не только стать, но и дальше быть братьями.

Теперь я прихожанин маленького храма, здесь все знают друг друга и многие целуются на Литургии. Но оказалось, что есть еще одна опасность - привыкнуть к этому, превратив в светскую любезность. Приходится всякий раз собирать все силы души, чтобы снова шагнуть, как в первый раз, в неизвестность. И всякий раз я не знаю, будет ли сделан шаг навстречу.

Мы ходим средь ужасной высоты.

Залито небо красной кровью.

И - всюду пропасти... И всюду есть мосты,

Соединяющие все любовью.

Мы не увидим дома своего.

Не отдохнем ни на мгновенье.

Мы призваны пройти среди всего,

Соединив любовью мир творенья.

Среди людей, средь глада и меча

Должны пройти мы жизнью верной,

Не опустив усталого плеча,

Неся свой крест любви безмерной...

И только после, в наш последний час,

Когда сойдет благоволенье,

Мы вдруг увидим, что - любили нас,

И вдруг услышим ангельское пенье.

Эти стихи о. Иоанна Шаховского написаны в Испании в 1937 году. Может быть потому они в чем-то созвучны испанским воспоминаниям Экзюпери. Вернемся мыслью туда, в ту фронтовую ночь.

Над долиной смерти, над страхом и ненавистью, до краев заполняющих мир сей, где ты всегда или "свой" или "чужой" повис шаткий мостик доверия. Он недолговечен, как исчезающий в полночь чудесный мир в сказке "Золушка", как наше пребывание в молитве, как все возвышенное в жизни. Надо быть готовым успеть сказать о самом главном. Как замечает о. Иоанн, чем выше и чище правда, тем труднее дышать ею в этом мире и труднее ею объединить человечество.

Удивительно - простой солдат находит для главного несколько точных коротких слов. Он спрашивает врага: за что ты воюешь? за что ты умираешь? Все войны идут за истину, веру, справедливость. Чтобы обмануть и погубить людей сатана так и не придумал ничего своего, и с досадой вынужден апеллировать к тому, что Бог вкладывает в каждую живую душу. Парадоксальным образом война напоминает человеку о существовании понятий, совершенно затемненных в мирное время.

В беспамятстве рождается война.

Тревожится земная глубина...

Среди бессилья, страха и унынья

Война растет и расправляет крылья.

И ненависть хранит ее полет,

И древний грех ее к себе зовет.

Но кровь невинная связует бег войны;

Молитва из небесной тишины

Ее разит своей стрелою;

И вот, овеяна бессмыслием своим,

Открыв познанье мира и страданье,

Война, как падший херувим,

В глубинах тонет мирозданья...

Так напишет архиепископ Иоанн в 1945 году. А пока все еще впереди, Испания только первая проба сил начинающих палачей человечества. То, что происходит здесь, скоро расползется по всей Европе.

Солдаты будут целомудренно оправдываться. будто этот крик души, желающей понять. осмыслить грядущую смерть, был просто шуткой. Но это не так. Скоро им предстоит убивать друг друга, и единственным утешением может быть лишь признание за противником такой же силы веры, что и у тебя самого. В тебя будет стрелять не жалкий убийца-наемник, а такой же, как ты, идеалист.

Это становится редкостью. В нашей жизни ценностью является равнодушие, которое модно называть словом толерантность.

Протоиерей Александр Шмеман с тоской пишет, что даже диалог верующего с неверующим утрачивает накал и силу спора об истинном боге, тот пафос борьбы идеалов, которым пронизаны драматические жития мучеников первых веков христианства.

Почти все цивилизации, предшествовавшие на­шей, в сущности, смотрели вверх - на высшее, горнее и идеальное. И в этом высшем, горнем и идеальном ви­дели меру и объяснение всего: мира, человека, жизни. Спор всегда шел только о том, как понимать это «гор­нее» и как жить им. Это могли быть очень горячие спо­ры, но споры внутри того же смотрения вверх. Поэто­му, несмотря на всю глубочайшую разницу между Афинами и Иерусалимом, между Библией и Элладой, христианство все же смогло в так называемый «свято-отеческий век», век святых отцов, воплотить и выра­зить себя на языке, в категориях и формах эллинизма, создать христианский эллинизм.

И именно на этой почве, на этом общем устремлении вверх вы­росла та христианская цивилизация, которую сегодня принято развенчивать и обвинять во всех смертных грехах. В самом сердце ее сияет высокий, не­изреченной красоты и глубины образ человека - чело­века, пронизанного Божественным Светом.

Но с отречения от этого образа неизреченной славы и началась наша, пока что последняя по счету, цивилизация. Началась с того, что в богословской аналогии следовало бы назвать вто­рым грехопадением. Христианское богословие откры­ло нам, что человек пал потому, что хотел стать как Бог, но без Бога, что он хотел удовлетвориться своей человечностью, а это значит - урезать и ограничить в самом себе свою жажду абсолютного. Уже тогда, в раю, змей нашептал ему слова: «Человек есть мера всех вещей». Уже тогда, в раю, змей внушил ему, что смирение, в котором больше, чем в чем бы то ни было, раскрываете л божественность человека, - это рабст­во, а вот гордость маленького человечка - это свобода и царство. И по аналогии с этим первым грехопадени­ем я говорю и о втором грехопадении, более страш­ном, ибо это второе грехопадение, этот отказ от обра­за неизреченной славы произошел после того, как Христос просиял в мире, уже после того, как раздались все слова, все молитвы, все гимны о подлинном небес­ном призвании человека.

Главное - отрезать все то, что беспокоит человека, что зовет вверх - туда, куда ему в сущности совсем не хо­чется идти, ибо твари вверх идти не хочется. Для это­го нужно, чтобы в ней воссияло сверхтварное и увлек­ло ее вверх. Таково свойство нашей цивилизации при всех ее потрясающих удачах - согласие с самого нача­ла не смотреть выше определенного уровня, а по воз­можности смотреть вниз.

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

Боже всевидящий мой, Ты нам шлешь испытание плоти,

Пусть же к вершинам Твоим приведет нас крутая стезя,

Чтобы пророк над толпой возвышался бы на эшафоте,

Если иначе нельзя, если иначе нельзя...

Если иначе нельзя слышать птиц несмолкающий гомон,

Видеть, как чайка летит, на крыле неподвижном скользя,

пусть возражают друзья, не отдай эту чашу другому,

Если иначе нельзя, если иначе нельзя...

(А. Городницкий)

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

Не надо думать, что неверие нарастает в нашу эпоху, это было бы, может быть, легче. Гораздо хуже развитие внутри цивилизации, я бы не сказал - псевдоверы, скорее - маленькой веры. Человек верит, но его нужно спросить, во что он верит. В кого он ве­рит? Для чего он верит? Чем его христианство отлича­ется от того, что и во всех религиях без исключения находил человек? Чтобы найти это, совсем не нужно христианство. Всякое почтенное язычество вполне хо­рошо удовлетворило бы нужду человека кому-то помо­литься, кому-то поведать свою печаль, от кого-то полу­чить убеждение, что жизнь имеет какую-то опору где-то.

Когда начинают жить земными идеалами и их на­зывают небесными и христианскими, то небо, которое мы, верующие, должны были бы воочию являть в на­ших земных цивилизациях, кажется очень маленьким и даже не очень нужным. Тогда понимаешь этого циви­лизованного человека, который такой веры, собствен­но, и не хочет. Она ему совсем не нужна. Цивилизация спустилась вниз, и вера спустилась вниз, и встречают­ся вера и неверие на каком-то низком уровне и там да­же готовы примириться и друг другу больше не ме­шать, договорились не тревожить друг друга. Не будем тревожить неверующего каким-то «неотмирным» Царством Божиим, не бу­дем тревожить верующего тем же Царством Божиим, вообще не будем никого тревожить. Шмеман выносит в заглавие своей статьи вопрос: «Может ли верить цивилизованный человек?» Митрополит Антоний Сурожский вторит ему, вопрошая: "Может ли молиться современный человек?"

Только если углубить нашу веру, мы сможем надстроить тот недостающий этаж цивилизации - «горе имеем сердца», которого сейчас так ей недостает. Помните у Тютчева: "Не плоть, а дух растлился в наши дни..." А мы, хри­стиане, должны были бы стоять у этого выхода на небо, ибо так и Апостол называет нас: «Братья и святые, участ­ники в небесном звании».

Нехитрым солдатским языком выражено у Экзюпери то же самое устремление. Воины предпочитают смерть тела смерти веры, смерти души. Не об этом ли писал и архиепископ Иоанн в стихотворении "Смерть воинов" в 1943 году, в самый разгар войны:

Без утешенья, без роптанья

Переступив порог земной,

Как дети светлого незнанья

Вы все стучитесь в Город Мой.

На миг враги, навеки братья,

Вы к миру Моему пришли

В полях и рощах, где Распятье

Стоит, как путь среди земли.

Наступает время прощания.

И вновь мы свидетели откровения правды о человеке в одной простой фразе:

- Спокойной ночи, amigo !

Аmigo значит - друг. Уже не просто человек - друг. За это сжатое до предела время прожита целая жизнь. Вернее, нам иногда не хватает целой жизни, чтобы дорасти до высоты этих простых слов.

Ночь как собор, как образ храма. Литургические реминисценции Экзюпери очевидны. Весь смысл Евхаристии, весь ее духовный путь в этом превращении чужого, врага - в брата.

"Мы словно вереница паломников, бредем по черной, хрустящей земле, усыпанной звездами. Сами того не зная, мы ищем новые заповеди..." - замечает Экзюпери. "У человечества нет слов, чтобы избежать войны", - вторит ему Владыко Иоанн.

Мы ищем новые заповеди потому, что слишком привыкли к старым. Опасно привыкать к христианству, опасно привыкать к Евхаристии. Но как часто в храме я теряю это ощущение неизвестности в стоянии перед бездной.

А ведь все так похоже: священник обращается к Богу перед алтарем в том же положении посла, что солдат на краю нейтральной полосы обращается к врагу. Ведь что такое враг? Это чужой, который может помешать, который непредсказуем и этим опасен. Разве не так относимся мы и к Богу, и к человеку: не можем побить - возьмем в союзники.

Мелкие и корыстные привязанности делают нас пленниками и заложниками чужой любви, чужой верности или потребности в нас. Все это внешнее шатко, непостоянно и сомнительно. Любовь к врагу говорит изнутри нас, и она безкорыстна. Только такой безкорыстной любви взыскует и Бог, и человек. И так редко получает ее.

Владыко Иоанн замечает: "Человек супергалактически удален от Бога. А Бог так чудесно, чудотворно близок к человеку. Понявший это плачет от видения Божией близости, так как удаление наше от Бога безмерно."

Вот священник прокричал туда, на восток, где за долиной смерти ангелы стерегут утраченный рай, мы вторим ему коротким "Аминь" и повисает тишина. Потом он оборачивается и передает нам ответ оттуда: "Мир всем". Почти так же, как конце ночного диалога у Экзюпери:

- Спокойной ночи, amigo !

Разведка начинает спуск в долину.

Кто-то с той стороны тоже идет на неведомую встречу, которая означает смерть.

Не так ли мы идем иногда к Причастию? Не так ли к нам всегда идет Христос, зная, что Его ожидает? "Любовь уходит во Христа. И все более любит... Это счастье, не зависимое от каких-либо к нам отношений. Только она творит чудеса," - пишет Владыко Иоанн.

Война не отменяется чудом ночного общения врагов.

И чудо Литургии не отменяет той жизни, что поджидает нас за дверью храма, этой необъявленной гражданской войны всех против всех. И все-таки сила ненависти подорвана в своей основе.

"Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?"

Еще не стихло в мире это пламя,

Земных волнений сила не прошла,

И не угасла терпкая стрела

Слов Божьих, сказанных в раю над нами.

Земля, учись гореть и не сгорать,

В волнении своем перегорая,

Пока не засияла благодать

И не ушел последний страж от рая.

НА ПРЕОБРАЖЕНСКОМ КЛАДБИЩЕ ПО НОЧАМ ЗАКАПЫВАЛИ РАССТРЕЛЯННЫХ

ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ К 5-МУ ТОМУ «ЛЕНИНГРАДСКОГО МАРТИРОЛОГА» Ко времени издания первого тома «Ленинградского мартиролога» было известно, что в Ленинграде и под Ленинградом имелось несколько мест тайных захоронений расстрелянных. Документально подтверждалось существование только Левашовского, видимо, крупнейшего кладбища НКВД. Последовательный поиск в архиве УФСБ по С.-Петербургу и Ленинградской области позволил обнаружить косвенные доказательства захоронений на кладбище Памяти жертв 9 января (Преображенском). Оказалось, что священник Алексей Чужбовский и цветочница А. П. Николаева были арестованы за «распространение клеветнических слухов» о том, что на кладбище хоронят расстрелянных. Протоколы их допросов изобилуют подробностями разговоров о тайных захоронениях. Именно на Преображенское кладбище в ночь на 29 декабря 1937 г. привезли среди других расстрелянных и тело самого Чужбовского. Могильщик опознал его, похоронил в стороне и сообщил об этом его семье. Нами публикуются обзоры архивно-следственных дел Чужбовского и Николаевой. АЛЕКСЕЙ АНДРЕЕВИЧ ЧУЖБОВСКИЙ Жизнь и смерть моего прапрадеда долгое время были покрыты непроницаемой завесой. О его жизни нам и сейчас мало известно, обстоятельства же его смерти, благодаря работе авторов настоящего издания, стали до­стоянием истории. В семейные традиции по вполне очевидным причинам рассказы о судьбе Алексея Андреевича не входили. Я застал в живых одного из его сыновей, Анатолия Алексеевича Чужбовского, моего прадеда, и двух его дочерей – Веру Алексеевну и Раису Алексеевну. Воспоминания о тете Вере весьма скупы: в нашем доме она бывала не очень часто, обычно по праздникам, и мне, маленькому ребенку, привозила всякие сласти. Раису Алексеевну я даже не помню. Судьба дедушки Толи была исковеркана именно в силу столь «тяжкой» наследственности – сына священнослужителя увольняли с работы такое множество раз, что в конце концов даже дома историю семьи пытались забыть. Однако это не помешало сохранить семейные реликвии – лишь то немногое, что осталось и поныне кроме скупых воспоминаний. Несмотря на все тяжести войны и блокады, ка­ким-то чудом остались целы фотографии – отец Алексей со своей женой, со своими детьми, со своей церковью на Преображенском кладбище… И поныне в семейном архиве хранятся церковные грамоты. Сохранился даже служебник и толкование Евангелия, подаренное отцу Алексею 10 апре­ля 1907 года священником А. Стратовым. Удалось избежать казалось бы почти неизбежного – забвения… Кирилл Леонидович Чужбовский, С.-Петербург Фото из семейного архива: о. Алексей Чужбовский в сане протоиерея. о. Алексей Чужбовский с женой. НА ПРЕОБРАЖЕНСКОМ КЛАДБИЩЕ ПО НОЧАМ ЗАКАПЫВАЛИ РАССТРЕЛЯННЫХ Печально известная Левашовская пустошь – не единственное место захоронения расстрелянных. Поиск других тайных могильников долго не приводил к успеху. Но все больше доказательств, что одним из них было кладбище «Памяти жертв 9 января» (бывшее Преображенское). Деревья горели, как факелы Одно из первых свидетельств относится к 1992 году. В то время я отвечала за рубрику «История репрессий» в редакции газеты «Вечерний Петербург» и получила письмо от 85-летней Веры Алексеевны Тимофеевой. «В декабре 1937 года кладбище было закрыто для посещения на трое суток, – писала Вера Алексеевна, – и живущие в ближайших домах были предупреждены об этом. Слышали, как шли машины три ночи – на 27, 28 и 29 декабря. К Новому году всё было кончено и убрано. Место, где закапывали расстрелянных, находится в 5 минутах ходьбы от церкви военной в честь Александра Невского, где отец мой, ее настоятель о. Алек­сей Чужбовский отслужил последнюю службу вечером 3 декабря 1937 года. В ночь на 4 декабря он был арестован…» Мы встретились с Верой Алексеевной и побывали на кладбище. Здесь, в доме для служащих кладбища, прошли ее детство и юность. После замужества в 1930 г. она переехала в другой район города, но часто бывала у своих – отца, матери, сестры Раисы и ее мужа. Вера Алексеевна рассказала, что начиная с 1920-х годов на Пре­ображен­ское кладбище ночами привозили расстрелянных и тайно закапывали. В декабре 1937 года арестовали ее отца. А вскоре, в одну из предновогодних ночей, когда кладбище было закрыто для посещения, могиль­щик Иван Богомолов среди привезенных трупов опознал тело о. Алексея, оттащил его в сторону и похоронил. Могильщик рассказал об этом сестре Веры Алексеевны и взял с нее слово молчать. Эти ночи врезались в память всех окрестных жителей яркой иллюминацией. Говорят, что ночную мглу рассеивали облитые бензином и подожженные деревья. Уже после войны спилили их обугленные стволы. Сестры отпели отца заочно. Никому, даже родным, не говорили о тайном захоронении. А табличку с именем отца Вера Алексеевна осмелилась установить только на семейной могиле, в начале 1990-х. Кладбище для бедных и безродных Основанное в 1872 году, Преображенское кладбище с самого начала стало местом погребения самых бедных жителей Петербурга. Здесь можно было очень дешево, а то и бесплатно, похоронить своих близких. В годы Первой мировой войны здесь хоронили умерших в госпиталях солдат. После событий 9 января 1905 года, ночью, в братской могиле, наспех, почти тайком, были погребены те, у кого не было родственников, а также те, кто остался неузнанным. В январе 1918 года рядом с ними были похоронены жертвы расстрела мирной демонстрации в поддержку Учредительного собрания, состоявшейся накануне его разгона – 5 января 1918 года. Так что хоронить расстрелянных на этом кладбище начали давно. Многие жертвы расстрела 9 января поступали сначала в морг Обухов­ской больницы имени профессора Нечаева (сейчас клиническое отделение Военно-медицинской академии). Обуховская больница потом довольно долго называлась «Памяти 9 января 1905 года». Известно, что с 1923 года тела расстрелянных также передавались в морг именно этой больницы, «для немедленного погребения». Логично предположить, что дальше их везли накатанной дорогой – на Преображенское. Памятник В 1992 году Наталья Александровна Константинова, дочь репрессированного ученого и изобретателя Александра Павловича Константинова (см. о нем «Ленинградский мартиролог», т. 4, с. 220, 599–606; ил. 32), прочитала в «Вечернем Петербурге» статью о Преображенском кладбище с воспоминаниями дочери Чужбовского. Статья потрясла ее. Ведь Константинов расстрелян 26 мая 1937 года, и его останки лежат не в Левашове. Наталья Алек­сандровна как-то сразу поверила, что именно Преображенское кладбище стало послед­ним приютом для ее отца. Она стала добиваться установки здесь памятника всем погибшим. Дело тянулось несколько лет, но, в конце концов, при содействии общества «Мемориал», памятник жертвам политических репрессий был установлен и открыт 5 сентября 2001 года. Правда, дочь о. Алексея Чужбовского, Вера Алексеевна Тимофеева, до этого не дожила… Расстрелянных привозили фургонами Кажется совершенно невероятным, но воспоминания Веры Алексеев­ны Тимофеевой подтвердил… ее отец. Выяснилось, что одной из причин ареста священника было «распространение клеветнических слухов» о том, что на кладбище хоронят расстрелянных. Впрочем, сначала за это была арестована 74-летняя Александра Петровна Николаева, торговавшая на кладбище искусственными цветами и венками. Большинство «дел» 1937 г. напоминают бред сумасшедшего: заговоры, глобальные шпионские сети и т. д. Первые страницы «дел» цветочницы и священника резко отличаются от тогдашнего «стандарта». На допросах речь шла именно о тайных захоронениях на Преображенском кладбище. Александру Петровну расстреляли 18 декабря, батюшку – десятью днями позднее, 28 декабря. Может быть, их последние молитвы были о том, чтобы гибель их не осталась безвестной для близких. Судя по всему, тело о. Алексея привезли на кладбище в ночь на 29 декабря – последнюю из трех ночей жуткой «акции». 28 декабря стало последним днем расстрелов в Ленинграде в 1937 году. В этот день были расстреляны 250 человек, и все они могли быть похоронены на кладбище «Памяти жертв 9 января». Погода в те дни была мрачной: сплошная облачность с временными просветами, видимость плохая. Минус 7–10. Может быть, потому и не возили расстрелянных в Левашово. Новый 1938 год начался снегопадом и метелью. Наталья Одинцова   Памятник жертвам политических репрессий на Кладбище Памяти жертв 9 января (б. Преображенском) ДЕЛО ЦВЕТОЧНИЦЫ НИКОЛАЕВОЙ (обзор подготовил А. Разумов) 29 ноября 1937 г. в дом Александры Петровны Николаевой пришли с обыском. Искали подтверждение «контрреволюционной агитации» на Преображенском кладбище, изъяли семейную переписку: 2 открытки и 4 письма. Николаеву доставили в следственную тюрьму на Арсенальную, 5, и сразу же, без предъявления обвинения, ее начал допрашивать начальник 2-го отделения 2-го (оперативного) отдела УНКВД ЛО старший лейтенант госбезопасности Васильев. Выяснил анкетные сведения: возраст – 74 года; образование – два года духовной школы; до 1903 г. была на иждивении мужа, токаря Обуховского завода, после его смерти жила на доход от двухэтажного дома и подрабатывала портнихой, с 1925 г. находилась на иждивении дочери, с 1935 г. изготавливала искусственные цветы и продавала их на Преображенском кладбище. Затем последовал безостановочный, так называемый «конвейерный» допрос – о разговорах вокруг Преображенского кладбища, о тайных захоронениях расстрелянных. Протокол – Николаева не названа в нем ни обвиняемой, ни свидетелем – оформлен четырьмя датами: 29 и 30 ноября, 1 и 4 декабря, подробно и достаточно грамотно записан. Других протоколов допросов Николаевой в ее архивно-следственном деле нет. Есть протоколы допросов нескольких свидетелей. Трое из них – соседи по дому. Протоколы их допросов (от 2 и 7 декабря) составлены рядовыми следователями в обычных выражениях. Соседи охарактери­зовали Николаеву как «бывшую домовладелицу», «очень религиозного человека», «антисоветски настроенную», «не подчиняющуюся никаким правилам жакта» и т. п. Один из соседей как будто бы заявил: «Конкретных антисоветских высказываний от Николаевой А. П. я не слышал, но предполагаю, что Николаева А. П. классово-чуждый элемент и выражает в себе недовольство к советской власти». Значительно важнее протоколы допросов других свидетелей – суп­ругов Куликовых, допрошенных самим Васильевым. Он расспрашивал, как и когда они узнали о тайных захоронениях расстрелянных. (Узнали при посещении семейной могилы от кладбищенской цветочницы. Очевидно, следствие располагало подробным доносом осведомителя о событиях злополучного для Николаевой октябрьского дня 1937 г.) Куликовы опознали Николаеву. 2 декабря Васильев обратился с рапортом на имя заместителя начальника УНКВД ЛО майора госбезопасности Состэ: «Прошу Вашего распоряжения арестовать гр-ку НИКОЛАЕВУ Александру Петровну, 1863 г. р., проживающую в д. Мурзинке, дом № 31, кв. 3, торгующую венками на Преображенском кладбище и занимающуюся систематической злостной к. р. агитацией среди гр-н, посещающих кладбище». Состэ обратил на рапорт особое внимание и 8 декабря наложил собственноручную резолюцию: «Арестовать и дело передать на тройку». Видимо, только после этого выписан ордер на арест Николаевой (выписан в декабре, но не датирован). «Анкета арестованного Николае­вой» заполнена сотрудником госбезопасности 9 декабря. В деле Николаевой нет постановления об избрании меры пресечения и предъявления обвинения. Обвинительное заключение, подписанное Васильевым и начальником 2-го отдела капитаном госбезопасности Бойцовым, также не датировано и никем не утверждено. Дело «передали на тройку» по указанию Состэ. В протоколе заседания Особой тройки УНКВД ЛО от 15 декабря 1937 г. значится, что «Николаева А. П., торгуя венками на Преображенском кладбище, систематически среди крестьян* приходящих на кладбище, распространяла злостные провокационные к-р. слухи. Вела террористическую пропаганду против руководителей ВКП(б)». Акт о расстреле Николаевой датирован 18 декабря 1937 г. Где она захоронена – неизвестно. 8 августа 1989 г. – реабилитирована. Ст. лейтенант ГБ Николай Анисимович Васильев был уволен 29 декабря 1938 г. в связи с арестом. Капитан ГБ Виктор Иванович Бойцов до Ленинграда служил в личной охране Сталина. Арестован 7 июля 1938 г. Военной коллегией Верховного суда СССР 8 мая 1939 г. осужден на 15 лет ИТЛ. Умер в лагере в 1940 г. Реабилитирован. Мартын Янович Состэ до 16 апреля 1937 г. был начальником Административно-хозяйственного управления УНКВД ЛО, т. е. ведал, кроме прочего, расстрелами и захоронениями трупов. Затем стал пом. начальника УНКВД ЛО, 26 мая получил звание майора ГБ, а 7 июля 1937 г. стал зам. начальника УНКВД ЛО. Может быть, это продвижение было связано с подготовкой к репрессивной операции. Состэ был арестован 18 апреля 1938 г. и обвинен в шпионаже в пользу латвийской разведки. 5 мая 1938 г. его убил на допросе в Лефортовской тюрьме в Москве бывший сослуживец по УНКВД ЛО капитан ГБ Кучинский, сам впоследствии арестованный. Состэ реабилитирован. Ввиду необыкновенной важности, показания Николаевой приводятся полностью, с сохранением всех особенностей их записи следователем. 1937 г. ноября мес. 29 дня Будучи предупреждена по ст. 95 УК об ответственности за дачу ложных показаний, по существу дела даю показания. Вопрос: С какого времени вы занимаетесь продажей искусственных цветов на Преображенском кладбище? Ответ: С 1935 года. Вопрос: Скажите, кого вы знаете из служащих или служителей Преображенского кладбища? Ответ: Знаю Заведывающего кладбищем Ланцова Николая, отчества не помню, кажется, что Семенович, могильщиков: двух или трех, одного зовут Павел, фамилию не знаю, второго фамилия Гужинский, имени не знаю, а третьего в лицо знаю, а как его фамилия и имя, не знаю. Еще знаю священника. Зовут его отец Алексей, фамилию не знаю, по внешности: высокий, худоватый, седой, небольшая борода, проживает в двухэтажном деревянном доме на II этаже. Проживает с дочерью и ее мужем. В I этаже живут могильщики. Вопрос: Какие между вами и вашими знакомыми служащими на кладбище ведутся разговоры? Ответ: Я спрашиваю у могильщиков сколько за день бывает покойников и сколько вырыто могил. Вопрос: Что вам могильщики рассказывают? Ответ: Могильщики Павел и Гужинский мне рассказывали о том, что по ночам привозят безродных, на вопрос каких безродных, могильщики отвечают «а вам какое дело». Вопрос: Почему же они так вам отвечают? Ответ: Могильщики на это говорят, что об этом говорить нельзя. Вопрос: А спрашивали вы у могильщиков, почему нельзя говорить об этом? Ответ: Об этом я не спрашивала. Вопрос: Откуда, сколько и каких безродных привозят на кладбище? Ответ: Мне об этом могильщики не говорили. Вопрос: Кому вы говорили о том, что на кладбище по ночам привозят безродных. Ответ: Никому я об этом не говорила. Вопрос: Вы говорите неправду, предлагаю вам давать правдивые ответы! Ответ: Я больше ничего не могу сказать. Записано с моих слов верно, больше добавить ничего не могу.  А. Николаева. 1937 г. ноября мес. 30 дня Вопрос: Скажите много-ли граждан посещает кладбище? Ответ: Ходят каждый день порядочно. Вопрос: Кого больше бывает на кладбище, мужчин или женщин? Ответ: Женщин больше. Вопрос: Что же делают приходящие на кладбище? Ответ: Одни покупают венки и служат панихиды, а другие спрашивают где хоронят безродных. Вопрос: Часто-ли к вам обращаются с вопросами о количестве покойников, привозимых на кладбище? Ответ: Обращаются, но не каждый день. Вопрос: Как приходящие на кладбище у вас спрашивают об этом? Ответ: Приходящие, в большинстве случаев женщины, спрашивают, где здесь хоронят безродных, на что я отвечала, что безродных хоронят за памятником. Вопрос: Говорили-ли вы кому-либо из граждан о том, что на кладбище по ночам хоронят безродных? Ответ: Говорила. Вопрос: Откуда вам известно, что безродных хоронят по ночам? Ответ: Об этом мне говорили могильщики Гужинский и Павел. Вопрос: Что они вам говорили еще о безродных? Откуда их привозят и сколько? Ответ: Больше мне могильщики ничего не говорили. Вопрос: Что вы еще можете добавить к вашим показаниям? Ответ: Больше добавить ничего не могу. Записано с моих слов правильно и мне прочитано. А. Николаева. 1937 г. декабря мес. 1 дня Будучи предупреждена об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 95 УК, по существу задаваемых вопросов показываю: Вопрос: Скажите обращались-ли к вам гр[ажда]не, приходившие на кладбище с вопросами: много-ли теперь хоронят покойников на кладбище? Ответ: Обращались. Вопрос: Как вы отвечали этим гражданам на их вопросы? Ответ: Я им отвечала, что много хоронят по ночам. Вопрос: Интересовались-ли гр[ажда]не кого-же по ночам хоронят? Ответ: Интересовались, спрашивали! Вопрос: Как вы им отвечали, кого хоронят? Ответ: Я отвечала, что по ночам хоронят расстрелянных, привозимых из тюрьмы. Вопрос: Много-ли гр[ажда]н обращалось к вам с таким вопросом и многим-ли вы говорили о том, что по ночам хоронят расстрелянных? Ответ: О том, что по ночам хоронят на кладбище расстрелянных я говорила 5–6 человекам. Вопрос: Кто были эти гр[ажда]не? Ответ: Я этих гр[ажда]н не знаю. Вопрос: Кто вам говорил о том, что на кладбище привозят из тюрьмы расстрелянных и хоронят их по ночам? Ответ: Мне никто об этом не говорил. Я лично сама догадалась потому, что во-первых знаю из газет о том, что преступников расстреливают, а во-вторых, потому, что обыкновенных [вымарано: преступников. – А. Р.] покойников привозят днем, а этих привозят – часов в 7–8 вечера и ночью могильщики хоронят. Вопрос: Что вы еще желаете добавить к вашим показаниям? Ответ: Больше добавить ничего не могу. Записано с моих слов правильно и мне прочитано. А. Николаева. [Продолжение допроса] Вопрос: Вы говорите неправду о том, что вам никто не говорил о том, что на кладбище привозят расстрелянных, требуем от вас правдивых показаний!? Ответ: Да я говорила неправду. О том, что на кладбище привозят расстрелянных мне говорил могильщик Павел. Вопрос: Расскажите подробно, как вам об этом рассказывал Павел, когда это он говорил и кто еще при вашем разговоре присутствовал? Ответ: О том, что на кладбище привозят расстрелянных, могильщик Павел говорил мне и [моей] невестке Марии Васильевне Николаевой в Октябре м[еся]це, в начале или в половине, вечером, часов в 5 у входа на кладбище, где мы торгуем венками. Вопрос: При каких обстоятельствах у вас происходил разговор? Ответ: Я с невесткой – Марией Васильевной собирались уходить с кладбища, собирали венки, а в это время мимо проходил выпивший могильщик Павел, которого мы окликнули и он подошел к нам. Я ему задала вопрос, сколько завтра будет покойников, на что Павел ответил, что завтра покойников не будет, а привезут безродных и расстрелянных. Мы больше ничего не стали говорить, т. к. его кто-то окрикнул и он ушел. Вопрос: Часто Павел пьет вино? Ответ: Пьет после похорон. Вопрос: Были-ли в этот день похороны и чьи? Ответ: В этот день были три покойника. Хоронили мужчину, женщину и одного маленького ребенка. Чьи покойники я не знаю. Вопрос: Почему вы раньше не говорили о том, что вам говорил могильщик Павел? Ответ: Я боялась об этом сказать, т. к. не хотела иметь неприятностей, а мне на кладбище торговать надо. Записано с моих слов правильно и мне прочитано. А. Николаева. 1937 г. декабря мес. 4 дня Вопрос: Скажите когда вам священник Гужбовский о. Алексей [Николаева не знала фамилию священника, а следователями она была неверно понята по какому-то из донесений. – А. Р.] говорил о том, что на Преображенском кладбище хоронят расстрелянных? Ответ: Или в конце Октября или в начале Октября, точно не помню, когда провозили фургоны с безродными, мы с невесткой Марией Васильевной сказали отцу Алексею, что «вон фургоны везут», а отец Алексей ответил, что «это не редкость, что везут, тут и расстрелянных хоронят». Вопрос: А вы что на это ему сказали? Ответ: А мы ему сказали, что мы в газетах читали, что расстреливают, наверное их и хоронят. И отец Алексей ушел. Вопрос: Кроме вас с невесткой кто еще присутствовал при вашем разговоре с отцом Алексеем? Ответ: Никого! Вопрос: Скажите, точно вы помните, что вам говорил о. Алексей о том, что на кладбище хоронят расстрелянных? Ответ: Помню. Вопрос: Ваша невестка может подтвердить этот случай? Ответ: Может. Вопрос: Кому еще из прихожан говорил о. Алексей о том, что на кладбище хоронят расстрелянных? Ответ: Не слыхала. Вопрос: Где в данное время находится ваша невестка Мария Васильевна? Ответ: Невестка уехала 18 ноября в деревню к матери в Ярослав­скую губ. адреса не знаю. Уехала она с мужем месяца на полтора. Вопрос: Что вы можете добавить к вашим показаниям? Ответ: Больше добавить к моим показаниям ничего не могу. Записано с моих слов правильно и мне прочитано. А. Николаева. Из протокола допроса свидетеля М. И. Куликовой, домохозяйки Вопрос: Живы ли Ваши родители, если умерли, то где и когда? Ответ: Когда отец умер я не знаю. Мать умерла в Л-де в 1917 году. Вопрос: Где Ваша мать похоронена? Ответ: Мать похоронена на Преображенском кладбище. Вопрос: Как часто Вы посещаете могилу вашей матери? Ответ: Могилу посещаю редко. На кладбище не была года четыре. Вопрос: Когда вы были на кладбище последний раз? Ответ: Последний раз я была на Преображенском кладбище месяца два тому назад. Вопрос: С кем вы были последний раз на кладбище? Ответ: Последний раз я была на кладбище со своим мужем В. А. Ку­ликовым и сестрою П. И. Тихомировой. Вопрос: По приезде на кладбище вы намерены были поминать умершую мать, с каким священником Вы договаривались об этом? Ответ: Мы не думали поминать мать, но случайно встретили священника и предложили ему отслужить панихиду. Вопрос: Что вам ответил священник на вашу просьбу? Ответ: Священник ответил: «на братскую могилу не пойду». Вопрос: Что вы ему на это сказали? Ответ: Мы ему сказали, что идем не на братскую могилу, а на могилу матери, умершей в 1917 году. И священник пошел за нами. Вопрос: Не интересовались-ли вы о какой братской могиле говорил священник? Ответ: Мы ничего у священника не спрашивали. Вопрос: Скажите как зовут священника и как его фамилия? Ответ: Не знаю. Видели мы его первый раз. Вопрос: Можете его обрисовать внешность? Ответ: Затрудняюсь, т. к. не обратила внимания, но припоминаю, что он уже старый, тучный, темный, среднего роста. Вопрос: Отслужив панихиду куда вы пошли и не было-ли у вас разговора, не относящегося к памяти матери? Ответ: Отслужив панихиду мы пошли к выходу. При входе на кладбище, моя сестра спросила у женщины торгующей венками, хоронят ли теперь кого-нибудь на кладбище. На это женщина ответила – много хоронят по ночам. Муж мой спросил эту женщину, почему же по ночам – женщина ответила расстрелянных возят. На вопрос моей сестры кого-же – женщина ответила, что она не знает кого, т. к. и могильщики не знают, потому что кто привозит расстрелянных, те сами могилы роют и немного зарывают, а могильщики после этого окончательно зарывают могилы. Вопрос: Не знаете-ли вы, как зовут женщину, торгующую венками при входе на Преображенское кладбище? Ответ: Не знаем, т. к. в первый раз ее видели. Вопрос: Опишите внешность этой женщины. Ответ: Женщина не высокого роста, пожилая, интиллигентного вида, одета в пальто, серую вязаную шапочку и по верх головной платок. Мы решили, что это жена или сестра священника. Вопрос: Могли бы вы узнать эту женщину при встрече? Ответ: Признала-бы. Вопрос: Скажите о чем вы еще разговаривали с этой женщиной? Ответ: Больше ни о чем мы не говорили, т. к. спешили на поезд, который уже подходил к платформе ст. Обухово. Вопрос: Что вы еще можете добавить? Ответ: Добавить к показаниям ничего немогу. Записано с моих слов правильно и мне прочитано. М. Куликова. Подписка Я нижеподписавшаяся гр-ка Куликова М. И., прожив. по ул. Жуковского д. № 41 кв. 23 даю настоящую подписку в том, что обязуюсь никому не разглашать разговор с сотрудником УНКВД ЛО т. Василье­вым относительно посещения моего Преображенского кладбища. По первому приглашению т. Васильева обязуюсь явиться в УНКВД ЛО. М. Куликова. 29.XI.37 г. Из протокола допроса свидетеля В. А. Куликова, кухонного рабочего Октябрьской гостиницы Вопрос: Где находятся ваши родители? Если умерли, то когда и где? Ответ: Родители умерли в провинции, когда я не помню. Вопрос: Когда и где вы поженились? Ответ: Женился я в Тверской губ. в г. Старица, в 1900 году. Вопрос: Где находятся родители вашей жены? Если умерли, то где и когда? Ответ: Родители моей жены умерли. Отец когда умер я не знаю, а мать жены умерла в 1917 г. в Ленинграде. Вопрос: Где похоронена мать вашей жены? Ответ: Мать моей жены похоронена на Преображенском кладбище. Вопрос: Как часто вы посещаете могилу матери вашей жены? Ответ: С 1917 года, со дня похорон я на кладбище не был, до начала Октября м-ца этого года, примерно 9 или 14 [числа]. Вопрос: С кем вы были на Преображенском кладбище в Октябре м-це этого [года]? Ответ: Я был на кладбище с женою – М. И. Куликовой, свояченицей – П. И. Тихомировой и двумя внучатами: одному 5 лет и второму 7. Вопрос: Что вы делали на кладбище? Ответ: Придя на кладбище мы встретили священника высокого рос­та, полного и пожилого с проседью, борода клинышком, и просили (свояченица) отслужить панихиду. Вопрос: Что ответил на это священник? Ответ: Священник ответил: «на братскую могилу не пойду», дальше спросил а в каком году похоронен человек?! Свояченица отвечала что в 1917 году. После этого священник пошел с нами на могилу, где отслужил панихиду. Вопрос: Какие разговоры велись между вами и священником? Ответ: Никаких разговоров со священником не было. Вопрос: Не было-ли у вас разговоров с кем-нибудь при выходе из кладбища? Ответ: При выходе из кладбища мы увидели женщину старушку – торгующую венками, которая на вопрос свояченицы, хоронят еще здесь кого-нибудь или нет, ответила: «хоронят каждую ночь». Вопрос: Что вы спросили после этого у старушки? Ответ: Я спросил: как же так хоронят по ночам и кого же? На это мне старушка ответила: «привозят каждую ночь расстрелянных заклю­ченных, которых могильщики зарывают в ямы». Вопрос: Какие разговоры еще были между вами и старушкой? Ответ: Больше разговоров между нами не было, т. к. я сказал женщинам, что бы они не трепались. В это время подходил к ст. Обухово поезд на который мы торопились. Вопрос: Не имели-ли вы с кем-нибудь разговора о том, что вам рассказала на кладбище старушка? Ответ: Ни с кем я разговоров об этом не вел. Вопрос: Что вы еще можете дополнить к вашим показаниям? Ответ: Больше дополнить ничего не могу. Записано с моих слов правильно и мне прочитано. Куликов. [Опознание Николаевой] Вопрос: Скажите узнали-бы вы при встрече старушку которая вам рассказала о том, что на кладбище привозят расстрелянных? Ответ: Могу. В представленной мне гр-ке Николаевой Ал[ександре] я узнаю ту старушку которую видел на Преображенском кладбище и которая рассказывала нам о том, что на кладбище привозят расстрелянных заключенных. Куликов. ДЕЛО СВЯЩЕННИКА ЧУЖБОВСКОГО (обзор подготовил А. Разумов) Отца Алексея арестовали в ночь на 4 декабря и доставили во вну­треннюю тюрьму УНКВД ЛО. (Постановление об избрании меры пресечения и предъявления обвинения составлено в 4-м (секретно-политическом) отделе УНКВД ЛО – специалистами по борьбе с «церковной контрреволюцией»: опер­уполномоченным 11-го отделения сержантом госбезопасности Миничевым, начальником отделения лейтенантом госбезопасности Поляковым и начальником отдела капитаном госбезопасности Карповым. 3 декабря постановление утвердил зам. нач. УНКВД ЛО Шапиро, в тот же день арест был санкционирован Военной прокуратурой ЛВО. Арестовали его по обвинению в шпионаже. Судя по справке, подшитой к делу цветочницы Николаевой, Чужбовский был «намечен к арес­ту по делу польской шпионской организации церковников». Но не случайно в деле Николаевой оказалась эта справка, а в деле Чужбовского – выдержка из протокола допроса Николаевой от 4 декабря. Скоропалительный арест Чужбовского был связан с делом о Преображенском кладбище. Первые же, после анкетных, вопросы следователей – о разговорах про тайные захоронения на кладбище (протокол датирован 8 декабря). 14 декабря Чужбовскому предъявили официальное обвинение в шпионаже. А в «признательном» протоколе допроса от 17 декабря идет речь – не о шпионаже, нет – об «антигосударственной преступной деятель­ности». Согласно небогатой фантазии следователей секретно-политического отдела, Чужбовский будто бы показывает: «…я завербовал в созданную мною на кладбище антисоветскую группу священника Надежина [не арестовывался. – А. Р.] и продавщицу цветов Николаеву Александру. Я – Чужбовский, Надежин и Николаева систематически среди местного населения и прихожан вели контрреволюционную агитацию и пропаганду. Мы восхваляли фашизм и его мощь с целью посеять неверие в наши силы и создать панику на случай войны». 21 декабря к делу Чужбовского механически присоединили дела его знакомцев – о. Михаила Аннинского, о. Ивана Александрова и о. Алексея Васильева. Получилась небольшая «контрреволюционная организация церковников». Шпионить не шпионили, но «неоднократно участвовали на антисоветских сборищах, на которых подвергали контрреволюционной критике мероприятия ВКП(б) и Сов. власти […] критиковали новую конституцию и вели работу, направленную к срыву выборов в Верховный Совет СССР». Обвинительное заключение подписали те же специалисты: Миничев, Поляков и Карпов. Особая тройка УНКВД ЛО 25 декабря вынесла свое решение – всех участников организации расстрелять. Сама организация упоминается в более внушительном виде – как «контрреволюционная повстанческая» во главе со священником Федором Боголюбовым (уже расстрелян – 14 декабря). Акты о расстреле Чужбовского, Аннинского, Александрова и Васильева датированы 28 декабря 1937 г. В 1958 г. дочь о. Михаила Аннинского пыталась добиться реабилитации отца. Следователь Аржанков проверил все дела, связанные так или иначе с групповым делом Чужбовского, в частности, дело Николаевой. Допросил свидетеля – Владимира Ивановича Миничева, заведующего отделом кадров театра им. Кирова (полковника госбезопасности в отставке, бывшего оперуполномоченного 11-го отделения 4-го отдела УНКВД ЛО). И нашел, что дело вместе с материалами дополнительной проверки надлежит «направить прокурору Ленинграда для постановки вопроса об оставлении решения Особой тройки УНКВД ЛО от 25 декабря 1937 г. в силе». Решающее значение для такого заключения имели показания Миничева. «…Миничев, который вел дело Чужбовского и остальных обвиняемых, из-за давности времени не мог вспомнить, на основании каких материалов были арестованы обвиняемые и как проходило следствие по делу. Одновременно Миничев отметил, что он возглавлял следствие по делам на лиц религиозного культа, которые арестовывались только при наличии оперативных и следственных материалов, и следствие по делам этой категории лиц велось хотя и упрощенным методом, но без нарушения норм соцзаконности». Данных о «нарушении соцзаконности» самим Миничевым нет. Его не привлекали к ответственности ни в 1939 г., ни позднее. Зато имеется достаточно сведений о методах организации следствия его непо­сред­ственными начальниками. Начальник 11-го отделения лейтенант ГБ Дмитрий Алексеевич Поляков был арестован 28 мая 1938 г. Ему инкриминировалась «передача оружия террористу по фамилии Ларочкин, готовившему терракт над сек­ретарем ЦК ВКП(б) Ждановым; фальсификация следственных документов и сожительство с секретными сотрудницами». Поляков участвовал в подлоге по оперативным разработкам и так называемым делам «Евлогиевцев» и «Двуглавого орла». По этим делам были заключены в лагеря а потом расстреляны за убеждения, за веру – Екатерина Каульбарс, востоковед М. Н. Соколов, профессор Духовной академии И. А. Карабинов (см. о них в 5-м томе «Ленинградского мартиролога» на с. 87, 174, 86; ил. 33), епископ Валериан Рудич, священник Георгий Сербаринов и многие другие, кого мы помянем в следующих томах «Ленинградского мартиролога». Особую подлость Поляков совершил, организовав дело «контр­революционной молодежной террористической группы» электромонтера Е. К. Ларочкина. Поляков «в 1936 г. через секретных сотрудников Управления НКВД Ленинградской области продал Ларочкину, находившемуся в нетрезвом состоянии, револьвер системы «наган». На следующий день Ларочкин был арестован, а затем в результате этой провокации и фальсификации дела вместе с другими осужден». По делу Ларочкина осужден а потом расстрелян в лагере Н. Н. Реданский (см. о нем в 5-м томе «Ленинградского мартиролога» на с. 159). Военный трибунал войск НКВД в ЛВО 11 ноября 1939 г. осудил Дмитрия Алексеевича Полякова по ст. ст. 17, 193-б УК РСФСР к высшей мере наказания. Он расстрелян в Ленинграде 23 июня 1940 г. Дважды – в 1967 и 1988 годах – прокуратура отказала в пересмотре его дела и его реабилитации. Был бы расстрелян и капитан госбезопасности Карпов. Если бы его не увели из-под следствия на повышение в Москву. Сегодня о Карпове можно собирать библиографию. Не раз и мы его упоминали в томах «Ленинградского мартиролога». «Снова о Карпове будете писать?», – спрашивают меня иногда читатели. Да, снова. Садистов можно бы и пожалеть, и простить – лишний раз не припоминать им злые дела. Но есть несколько «но». Почти никто из них не понес наказания, во всяком случае, наказания за настоящие, а не выдуманные преступления. Никто, кажется, и не объявился, не признался: мол, простите, люди добрые, виноват. Нет, каждый оправдал вину свою временем, условиями, приказом… Главные, набольшие организаторы террора покоятся на Красной площади, и всем хорошо известны их биографии. А вот злодеи помельче – называть или не называть их имена? Мы называем. Подробнее о жизненном пути Карпова см. в комментарии к делу игумении Зосимы (Екатерины Реокатовны Рыбаковой) и насельниц Горицкого монастыря (с. 584–586 5-го тома «Ленинградского мартиролога»). Отца Алексея Чужбовского реабилитировали 7 июня 1989 г. И только потому, что он «подпадает под действие» ст. I Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30–40-х и начала 50-х гг.». Биографические справки о священниках Александрове, Аннинском, Боголюбове, Васильеве и Чужбовском см. в 4-м томе «Ленинградского мартиролога» (с. 15, 25, 53, 74–75, 525), в «Санкт-Петербургском мартирологе» (СПб., 2002) и Синодике Санкт-Петербургской епархии (СПб., 2002). О судьбе Чужбовского рассказано и в кн. «Исторические кладбища Петербурга» (СПб., 1993). Ниже приведен наиболее важный документ из дела Чужбовского. Протокол допроса, произведенного сотрудником НКВД лейтенантом ГБ – Новиковым от 8 декабря 1937 г. обвиняемый Чужбовский Алексей Андреевич /Дополнительно/. Вопрос: Назовите ваших знакомых по Преображенскому кладбищу? Ответ: На Преображенском кладбище я знаю следующих лиц: 1. Зав. кладбища – Ланцов 2. могильщики: Павел 3.               Степан Андреевич 4. сторожа: Федоров Михаил, б[ывший] Царев 5.               Шабанова Евдокия 6. продавщицу цветов: Николаева Александра Петровна и всех других служащих кладбища, имен которых не помню. Вопрос: Скажите, кто из лиц бывающих на Преображенском кладбище говорил, что на Преображенском кладбище хоронят [вымарано:арестованных. – А. Р.] расстрелянных? Ответ: Среди служащих Преображенского кладбища несколько лет идут разговоры, что на кладбище хоронят расстрелянных органами НКВД. Об этом систематически говорят все перечисленные мною служащие кладбища. Мне неоднократно в 1937 г. приходилось слышать, что могильщики (кто именно не помню) говорили между собой, сегодня привезут расстрелянных, сегодня будем работать там. Более подробных разговоров на эту тему не было. Лично я так же считал, что на кладбище хоронят расстрелянных и высказывал это мнение вслух. Вопрос: Кому вы лично говорили? Ответ: Кому говорил я не помню. Вопрос: Следствию известно, что вы говорили об этом гр-ке Николаевой А. П.? Ответ: Разговоры с Николаевой я не помню, но и не отрицаю. Однако говорить ей, что на Преображенском кладбище хоронят расстрелянных не было необходимости, т. к. ей об этом известно, также как и мне. Протокол с моих слов записан правильно и мною прочтен. К сему пр[отоиерей] А. Чужбовский.

наверх A.Razumov@nlr.ru